El triunfo de la Muerte

      Через сон чувствует, слышит какой-то шорох, но не просыпается: Андрей так вымотал его очередной истерикой, что Федя отрубился качественно, надолго. Уснул сразу после того, как хлопнула входная дверь, и похуй, что она, наверное, так и была открыта всё это время, а шорох — ну кому не похуй на шорох?       Щелчок, щелчок… Федя идёт по какому-то дому, он потерялся здесь так давно, что уже не помнит самого себя… Лязг ключей друг о друга… Мычит. Федя просыпается на пару секунд: хмурится, приоткрывает глаза, вяло спрашивает: «это кто?» — и тут же мутный сон затягивает его обратно — буквально хватает за предплечья и возвращает в холодный мрачный дом, где вот-вот обвалятся потолок, пол и стены, а он так и не нашёл выхода.       Что-то ползёт по ногам.       Сознанием Федя уже выплыл в реальность, но только наполовину.       Ему как-то… горячо.       Не в хорошем смысле.       Он раскрывает глаза — опять. Лёгкие сжимаются, в груди болит, и он понимает: Андрей откинул плед и пытался стянуть домашние спортивки Фёдора. Дышит вином и смотрит, поблёскивая красными глазами. Нос раскраснелся.       Федя так живо отползает к стене, что самому тошно становится. Андрей смеётся хрипло, наверное, съебал без куртки в питерский дождь.       — Не хочешь? — Он стоит на четвереньках, и это выглядит так глупо, что надо бы тоже засмеяться, улыбнуться хотя бы, ну хоть краешком губ, но Феде не смешно, а страшно, почти больно: узел в рёбрах несётся к самому низу, начинает крутить всё и сразу. — А раньше хотел.       Федя прижимает колени к груди и обнимает их с колотящимся сердцем, потому что — да. Ему хочется. Ему хочется снова завладеть Андреем по-грубому и властно, потому что только так он не выёбывается, покорно принимает и в рот, и не в рот, и вообще куда угодно, хоть в сердце бы принял, но Феде в сердце давно не надо.       Андрей усаживается: кровать под ним неприятно скрипит, когда он поджимает под себя ноги. Теперь держит дистанцию, но глазами так и манит, так и просит: «возьми меня, ну хоть кусочек, давай же» — знает, что Федя сдаётся быстро.       Сегодня не сдаётся.       — Андрей, — шепчет на грани слышимости, потому что понимает, что голос дрожит, выдаёт слабость; если Андрей догадается, как он близок тому, чтобы снова поддаться, то обязательно, обязательно воспользуется этим. — Нельзя так.       — Почему?       Поджимает губы, как ребёнок.       — Это сексуальное насилие, — отвечает, а сам не верит. Ну какое сексуальное насилие у них, когда Федя сам всегда хочет?       — Вот как.       Сползает с кровати, а уже стоя на полу, пошатывается.       — Сексуальное ли? И над кем? — Андрей спрашивает именно то, о чем Федя пытается не думать изо всех сил. — Знаешь, забей. Я пойду.       Андрей и правда разворачивается, печально шоркает ногами, пока пытается дойти до двери, и Федя за это время успевает возненавидеть себя ещё больше, чем раньше, потому что он тоже встаёт с кровати, скидывая дурацкое одеяло прямо на пол, и хватается за Андрея. Он от такого как-то неловко пошатывается, падает в федины объятия — чистая случайность, но Федя всё равно обнимает так, словно в мире ничего больше не осталось кроме того, что у них есть прямо сейчас.       Андрей, кажется, плачет, совсем тихонько поскуливает в растянутую футболку Феди и сжимает её ткань в зубах, чтобы заглушить рыдания. Там останется влажное пятно. Федя нежно гладит растрепанные волосы.       — Прости, — глухо сипит Андрей. Его ноги вдруг подкашиваются, и Феде приходится ещё сильнее держать его, чтобы не упал. Если упадёт Андрей — за ним покатится и Федя. — Прости, Фёдор. Прости меня.       Федя прощает — молча, с любовью и осторожными поцелуями в макушку.