Яблоки Эдема

Румыния, 1916 год.

      – Доамна Штокингер! Доамна Штокингер! – девочка лет десяти выбежала на дорогу с тропинки, которая вела в сторону кладбища наперерез моему велосипеду. Увидев ребенка вовремя, я успела остановиться и даже слезть с велосипеда. Как раз вовремя, чтобы девочка добежала до меня и потянула за рукав пальто.       – Что случилось, Рица? – спросила я, но сопротивляться не стала и пошла за девочкой, толкая рядом велосипед.       – Мы с Тадеу играли на кладбище и он упал в могилу. И все никак не может выбраться.       – Ты сходила за взрослыми?       – Тогда он останется там совсем один.       Логично. С другой стороны, он уже сейчас там один…       – Покажи, где он и беги за родителями. Я побуду с ним и попытаюсь его вытащить, – А что еще я могла сказать? Что еще я могла сделать?       Это все напоминало загадку про чертей и монахов. Будь дело в моем времени, в моем мире, я бы в жизни не отправила бы ребенка одного за помощью, а сидела бы с ними обоими, пытаясь дозвониться до служб. Но тут ни о каких службах и, тем более мобильной связи, речи даже не шло, а обстановка довольно безопасная, чтобы отпустить ребенка днем одного. По крайней мере, днем. По крайней мере здесь. По крайней мере сейчас.       Румынская кампания только разгоралась и до нашей деревни ее эхо еще не докатилось. Я даже не знала, докатиться ли вообще: такие подробности меня никогда не интересовали. Я-то и про саму кампанию вспомнила только когда прочитала о вступлении Румынии в войну. Теперь я каждый вечер напряженно слушала радио, ожидая новостей о продвижении линии фронта, держа перед глазами карту страны. В последний раз я так напряженно следила за новостями буквально перед тем как попала в этот мир. Тогда меня интересовал рост количество заболевших во время пандемии.       Ох, лучше бы пандемия. Впрочем, я знала, я уже знала, что и здесь от нее никуда не деться. В моем мире испанка стала известна в 1918. Здесь до нее оставалось чуть меньше года, но я еще об этом не знала.       Рица довела меня до могилы, на дне которой по щиколотку в воде, испачканный в земле и песке стоял ровесник Рицы – Тадеу. Он хлюпал носом, но держался, можно сказать, отважно.       – Ну все, беги, – сказала я Рице, а сама опустилась на колени прямо на сыроватую от осенних дождей землю, – Привет, Тадеу. Давай пытаться выбираться?       На то, чтобы достать мальчика из могилы пришлось потратить порядком времени и пустить в ход крепкий кожаный ремень, который я носила почти со всеми юбками. Его длины хватило как раз на то, чтобы мальчик зацепился и выбрался по нему наверх. Руки и спина мои от этого ныли нещадно, но ложится после прямо на землю казалось ей ужасной идеей: очистить юбку будет сложно, но реально, а вот пальто... Кроме того, что надо было отвести мальчика к родителям.       – Давай потихоньку пойдем? Думаю, что нас встретят на пол-дороги, – сказала я Тадеу и мы пошли. Мальчик толкал вперед мой велосипед, а я шла рядом, опираясь на складную трость, которую возила с собой на всякий случай, зажав рамой багажника чехол с ней: в этот раз нога разболелась от сырости и холода.       – Держись, старушка, ты еще крепкая, – пробормотала я себе под нос по-русски. Шутку все равно тут никто бы не понял даже если бы я сказала ее на превосходном румынском, но не пошутить ее было выше моих сил, – Да и наряд у тебя подходящий.       – А? – спросил мальчик. Он явно был погружен больше в себя, чем обращал внимание на мир вокруг. Ничего удивительного, учитывая то, что вряд ли для него так легко прошел этот инцидент.       – Да нет, ничего. Я сама с собой, – я тоже устала на самом деле. И от своей утренней прогулки и от того, что, несмотря на потянутое плечо пару дней назад, практически вытащила из ямы десятилетнего мальчишку, который скоро догонит ростом меня надо полагать. От мира вокруг мне не давали отключится только острая боль в голеностопе, спине и плечах да какие-то остатки ответственности.       Мальчик кивнул на мои слова и мы шли молча. Я считала развилки, чтобы не пропустить ту, которая вела в сторону деревни. Тадеу пинал камушки. Тишину нарушал только ветер, срывающий с деревьев листья и вороны, каркающие где-то высоко в небе.       Поэтому звук, глухой, глубокий, почти рокочущий, раздавшийся за спиной идущий, со стороны одной из развилок, заставил нас обоих вздрогнуть. Обернувшись, я увидела огромную лошадь, несущуюся прямо на нас. До нее вроде бы было еще не близко, но она явно не собиралась останавливаться. Дальше для меня все было как будто в замедленной съемке: я толкаю Тадеу в бок и тот от неожиданности скатывается на обочину, не отпуская велосипеда, но отойти сама не успеваю. Надо мной поднимаются передние ноги лошади, которая встала практически в свечку и оглушительно ржет. Сама я тогда застыла, надо думать, от ужаса и не могу даже закрыть глаза. Свой крик, пронзительный и высокий, как у баньши, я слышу, но тогда мне казалось, что это кричит Тадеу.       Лошадь тяжело встала на четыре ноги буквально в ладони от меня и только тогда я увидела, что на спине у лошади есть всадник: мужчина скорее сорока, чем тридцати лет, одетый почти как ковбой. Он перехватил поводья одной рукой и чуть опустил темные очки, чтобы посмотреть на нас поверх них. Глаза у него были желтые и в тени шляпы как будто светились. Наверное только из-за этого я смогла разглядеть их цвет.       В этот момент время вернулось к привычному ходу, ужас стал отпускать и я бросилась к Тадеу:       – Ты в порядке, солнце? Давай помогу встать. Ты прости, я не успела бы по-другому, думаю.       – Д-да, доамна Штокингер, – сказал мальчик, сев и потирая бок, а потом перевел взгляд на великовозрастного ковбоя и что-то в его лице поменялось настолько, что я снова обернулась на всадника. Тот сидел в той же самой позе и наблюдал за нами, как мне показалось с любопытством исследователя, который стал свидетелем любопытного природного явления. Где-то в животе у меня развернулась змея гнева, но ее удалось удержать: плохая идея ссорится на пустынной дороге с мужчиной верхом на лошади. Особенно, когда у тебя на руках ребенок. Но проигнорировать этот взгляд тоже выше сил.       – Вы тоже нуждаетесь в некой помощи? – как можно спокойнее спросила я. Рядом уже стоял, поднявшийся с земли Тадеу. Я сделала шаг вперед и вбок, закрывая мальчика собой. Мужчина молчал какое-то время, все так же разглядывая нас, скользя взглядом сверху вниз, а потом встретился со мной взглядом:       – Как тебя зовут, девушка? – что-то в его голосе было такое, что меня пробрало до костей. Александр Георгиевич тоже умел так говорить, но у него это выходило…обаятельно, что ли? Сейчас же я стояла перед кем-то, кто даже не пытался прикрыть манерами опасную суть.       – Зачем вам..? – не сразу взяв себя в руки, начала говорить я. Мне постоянно приходилось себе напоминать, что теперь я тоже в своем роде чудовище, если подумать внимательно. И это, наверное, давало мне право говорить с другими чудовищами на равных. По крайней мере, я старалась себя в этом убедить.       – Имя! – в его голосе была парализующая властность и нетерпение. И были они настолько сильны, что свое имя, то, что я использовала сейчас, я назвала как будто бы против своей воли:       – Андреа Штокингер.       Интересно, а если бы он надавил, то какое бы из своих имен я бы “сдала” следующим?       Всадник кивнул, надел снова очки и, к моему огромному облегчению, поехал в противоположную сторону – к кладбищу. Проводив его взглядом, я повернулась к Тадеу, который был бледным и как будто бы едва держался на ногах:       – Ты в порядке? Пойдем дальше или дождемся взрослых?       – У вас теперь будут проблемы, доамна Штокингер. У нас у всех будут, – сказал мальчик с таким отчаянием в голосе, что я забеспокоилась о состоянии Тадеу:       – О чем ты? Какие проблемы? Или это была какая-то местная шишка?       По правде говоря, я не успела особо изучить административный ландшафт местности: весь месяц я налаживала собственный быт и учебный процесс, что было непросто, учитывая то, что в деревне я не жила никогда, а опыт обучения у меня ограничивался двухдневной практикой на выпускном курсе. Впрочем, я должна была быть скорее нянькой, чем действительно чему-то учить, что упрощало вторую проблему. Но не первую.       – Это домнуле Фосс. Он наш хозяин, – тихо сказал мальчик и, подняв велосипед, пошел к деревне.       – Хозяин? Рабство же вроде здесь отменили еще… ох… – я нахмурилась, пытаясь вспомнить дату и в каком времени я нахожусь, – в прошлом веке?..

Чехия, 1923 год.

      – То есть они тебе ничего не рассказали про меня и местные порядки, а ты не особо интересовалась? – хмыкнул Карл, выпуская в воздух дым.       – Мне рассказывали, но как-то вскользь. Сказали, что здесь живут, скажем так, не только люди, но вот после Троякого меня было этим уже не удивить. Да и как-то приходилось мириться с тем, что я теперь тоже не человек. Я даже спросила “не только люди – это вроде меня?”, на что мне сказали, что нет. Другие. Ну и про хозяина тоже что-то говорили, но я же в этом всем не разбираюсь. Может поля тут не в их собственности или они арендаторы… Тут и в своем-то времени порядки другой страны – темный лес, а уж в другом времени да в другом мире… То, что "не только люди" и “наш хозяин” – это одно и то же я узнала уже у тебя.       – И что ты тогда почувствовала? – его взгляд стал испытующим и я вспомнила, что так он на меня часто смотрел в самом начале. И тогда, и сейчас из-за этого я чувствовала себя кем-то вроде подопытной мыши. Потому что смотрел он на меня не как на персону. Скорее как на прибор, который должен показать что-то необычное.       – Честно?       – А то ж.       – Ты не представляешь, насколько мне стало страшно.       – Не припомню, чтобы ты выглядела напуганной, – чересчур громко засмеялся он, – Скорее уж наоборот.       – Гордыня, – я широко улыбнулась, разводя руками, – Там, где нет места надежде и перспективам всегда остается гордыня, путеводный свет Люцифера. И мой. Но не беги впереди паровоза. Я еще до туда не дошла.

Румыния, 1916 год.

      Деревенских, отправившихся спасать Тадеу мы с мальчиком встретили уже на подходе к деревне. Пока мать трясущимися руками обнимала ребенка, я отошла в сторону и тяжело оперлась на заборчик, который отгораживал дорогу от луга. Велосипед я прислонила рядом, держа трость в руках.       К толпе я не прислушивалась, пока не поняла, что гул вокруг нее стал слишком громким. Перевела я взгляд на людей как раз в тот момент, когда от них отделился коренастый Михай и направился ко мне. На вид он был хмур настолько, что я забеспокоилась:       – С Тадеу все в порядке? – задала я громко вопрос, но тут же ощутила каким-то особым чутьем, что дело не в Тадеу.       Михай кивнул и я поняла, что мои догадки верны. Но что тогда не так? Неужели речь пойдет о всаднике? Но сейчас же, богов ради, даже не девятнадцатый век! Что действительно он может сделать? Потребовать отослать меня? Ладно, это я как-нибудь переживу. Или есть какие-то более суровые по своей беззаконности последствия?       Но задать вопрос не вышло. Я снова услышала уже знакомый рокот, вслед за которым из-за поворота на дорогу выскочил знакомый в той же степени конь под все тем же всадником. Загорцевав на месте, конь остановился, а всадник обвел присутствующих взглядом. Причем было в нем что-то такое, из-за чего мать Тадеу спрятала его за спину тем же движением, что и я немного раньше, а я сама ощутимо напряглась. О, я знала этот взгляд. Так смотрят люди, для которых нет разницы между кровью и водой. Так смотрел на людей Александр Георгиевич. И привлекательным это казалось ровно до тех пор, пока такой взгляд не ловишь на себе.       – Я ищу девушку по имени Андреа Штокингер, – наконец, сказал он, упершись в меня взглядом. “Ну позер”, – подумала я, – “Еще и в третьем лице говорит, глядя чуть ли не в глаза!”. Как я была раздражена! В руках появился знакомый и пугающий зуд: меня так и тянуло пусть снова в ход трость. Как тогда, в Вене. Чувство меня напугало. В голове разом пронеслось все, что я помнила о серийных убийцах, о том, что они всегда убивают снова. До этого момента я никогда не думала, что во мне есть задатки для этого. Следовало держать себя в руках. Убийцей человека делает он сам. Это можно контролировать. Нужно.       Глубоко вдохнув, чтобы погасить агрессию, я отлипла от забора и выпрямилась, опершись на трость:       – Чем могу быть полезна? – голос у меня был громким: не зря я столько работала над тем, чтобы не бояться говорить перед другими так, чтобы быть услышанной. Не зря столько лет потратила на вокал, хоть и не добилась в нем успехов. А дрогнуть ему я не могла позволить, помня про то, у кого бывает такой взгляд. Если уж умирать, то постаравшись не потерять достоинства и не выказывая страха, который ледяными цепями уже начал ползти по моему телу. В этот момент я уже не сомневалась: всадник может убить и меня, и всех перед ним. И они даже не станут сопротивляться.       – Поедешь со мной, – мужчина осмотрел меня с ног до головы, после чего спешился. И сразу потерял в том, насколько он был пугающ. Все-таки не просто так существуют трибуны: они, оказываются, очень добавляют внушительности.       – Для чего и на сколько? – спросила я. Эту иллюзию его всевластности мне хотелось разрушить и растоптать, переведя разговор в плоскость деловых переговоров. Этот прием очень мне помог удержаться от истерики, когда я общалась поначалу с Александром Георгиевичем. Главное было не требовать, а задавать обычные вопросы хорошего исполнителя.       Повисла тишина. Как будто бы никто не ожидал этого вопроса. Я продолжила:       – У меня есть обязательства в деревне и, как следствие, дела, которые стоило бы уладить в случае длительного отсутствия, – решила пояснить я, – Кроме того, если от меня требуется что-то конкретное, то я должна понимать, нужно ли мне что-то для этого.       – Доамна Штокингер!.. – зашикал на нее Михай все-таки дошедшей до нее и теперь стоящий почти вплотную, – Он наш хозяин, он имеет право..       – Разумеется, – согласилась я, стараясь не закатить глаза и повернулась к Михаю, чтобы мои гримасы не видел хотя бы всадник, – Но вот так уезжать… Насколько это разумно и допустимо? Да и знаете ли, он… – я скосила взгляд в сторону всадника, желая сказать, что “хозяин” не вызывает у меня доверия, но мужчина стоял уже в шагах трех от них и невозмутимо раскуривал сигару. Стало как-то неловко. А он тем временем заговорил:       – Вот что, дорогуша, у тебя ровно два варианта: ты едешь со мной и будешь у меня, пока я не решу тебя отпустить или же... Ну ты знаешь, тут места такие, дикие, а дети бегают без присмотра... – он не договорил, переведя взгляд на Тадеу. Но я и так все поняла. Я могла быть сколько угодно домашней девочкой, но и книжки я читала, и разговоры Александра Георгиевича слышала. И видела на что последний способен. А всадник чем-то неуловимо напоминал повадками моего “благодетеля”. Оставалось радоваться, что хотя бы меня не хватают, чтобы, как мешок, забросить на лошадь. Такой сценарий больше не выглядел для меня невероятным.       Я оперлась на трость сильнее, чувствуя, как бледнею, как земля уходит из-под ног и как наполняюсь ненавистью к этому человеку, который угрожал таким настолько бытовым тоном. Шантаж! Кто бы мог подумать, что меня будут шантажировать!       – Это переходит всякие границы, – наконец, сказала я тише и не так уверенно.       – Что ты выбираешь?       – Мне потребуется смена одежды? – да, самое время расширить горизонт планирования! Впрочем, это была все та же попытка сделать из, в общем-то, похищения, найм на новую работу. Хотя бы в моих глазах.       – Если не планируешь сдохнуть сегодня вечером.       Я молча развернулась и зашагала к деревне, тяжело опираясь на трость – боль в голеностопе начинала сводить с ума – и чувствуя взгляд мужчины в спину. Уже у ворот меня нагнал его веселый окрик:       – Не мешкай там: у нас с мальцом мало терпения!       Я обернулась. Мужчина стоял на том же месте, но теперь его рука лежала на плече бледного как мел Тадеу. Меня замутило. Отвернувшись, я продолжила идти к дому, чувствуя как время утекает как сквозь песочные часы.

Чехия, 1923 год.

      Я замолчала. Тот день я одновременно помнила досконально и забывала его, едва прекращала думать о нем. Даже, когда я жила у Карла в Румынии, я постоянно забывала о том, как оказалась в его доме. Настолько, похоже, мне не хотелось думать, что опять моя воля ничего не решила.       Впрочем, был вопрос, который меня беспокоил и годы спустя.       – Ты действительно собирался его убить, если я задержусь? – спросила я тихо, подняв на Карла взгляд. Я не сомневалась в ответе на этот вопрос в первые месяцы рядом с ним, но потом все изменилось, а задать его мне не хватало духу там, где все вокруг было им. Но сейчас – было можно. Несмотря на то, что этот дом тоже был его. Но, все-таки, он в этом доме и, особенно, в этой комнате не читался. И у меня оказались развязаны руки задавать любые вопросы.       – Ммм... – Он задумался, затягиваясь и выпуская дым в потолок, – И да, и нет. Я даже тогда не вчера родился и, хоть давно не бывал в обществе и не делил с кем-то кров, представляю, что такое женщины. К тому же ты так уморительно хромала. Я не рассчитывал на то, что ты вернешься через полчаса, но и ждать до бесконечности тоже не собирался. Если бы я понял, что ты вместо того, чтобы собирать вещички на самом деле свалила, то мальчишка бы, конечно, помер. А так это нужно было скорее, чтобы ты не гоняла чаи. Ну и чтобы всех припугнуть: а то надумают спрятать тебя в каком-нибудь хлеву, а мне потом рыскай по округе, ищи тебя… Нельзя же будет просто оставить такое без внимания.       – Зачем я тебе вообще понадобилась?       – Я захотел тебя. И не торопись краснеть. Я захотел тебя. как хотят вещь, увидев ее в окне лавки. "Вот это луженая глотка у девки, может пригодиться" – подумал я. Зачем пригодиться – понятия не имел, но запас карман обычно не тянет, – он хмыкнул и покачал головой. Вероятно, вспомнил, как выросли расходы, после появления меня в доме, – Конкретных целей и планов у меня на тебя не было. Уже потом, вернувшись с тобой домой я понял, что даже не знаю, куда тебя положить спать. Ну и... Сама знаешь. А когда на следующий день ты оказалась вся в соплях и с жаром, я понял, что если не найду тебе более подходящее местечко, то ты сдохнешь раньше, чем я придумаю, зачем ты мне вообще нужна.       – То есть плана у тебя не было?       – Не было, говорю же. Да я и не чувствовал в нем необходимости потому как в моем представлении все вокруг нечто среднее между скотиной и вещами, ближе ко второму. Следовательно, обращаться с тобой, как и с остальными, можно так же. Поэтому то, что ты не стала играть по этому сценарию вызвало у меня оторопь, какую можно испытать, если стул вдруг начнет качать права. И тогда я начал понимать, хоть еще не нашел слов для этого, что ты из другого теста, чем все вокруг. Позже я прикинул, что шмотки у тебя не местные. Пахнешь ты по-другому. Двигаешься иначе. А там и заметил, что тени нет: в тот-то день было пасмурно и тень не отбрасывали буквально все: я поэтому и выехал. А в моем доме было темно и тоже шансов увидеть отсутствие тени было мало. Ты ж еще и от света шкерилась как только можно! А я, уж так сложилось, взял за правило выделять искаженных и обращаться с ними по их делам. Как с равными. Все это вместе сделало невозможным изначальные мои намерения: я не знал, как именно, но, конечно, собирался пустить тебя в расход, на запчасти со временем. Да, именно об этом я говорю, как об отсутствии плана. Что же делать с тобой во вновь открывшихся обстоятельствах я не знал даже примерно. А отпускать уже не хотел. По многим причинам. Но полно об этом. Потом. До этого еще далеко. Продолжай.

Румыния, 1916 год.

      Я, строго следуя "правилу одной сумки" стала собирать самое нужное и необходимо. Чемодан, конечно, пришлось оставить, но у меня было что-то вроде вещмешка и вот в него-то я и складывала, туго скатывая, одежду и все остальное. Из огня да в полымя. Выпутаться из одной истории, чтобы сразу же влипнуть в другую с такими же сомнительными шансами на выживание! Боги, похоже, решили, что мне надо через это пройти и с ними спорить – дурная затея. Придется идти в это, молясь, чтобы удача мне не изменила опять и я смогла выпутаться позже. Хотя, куда мне после этого? Война будет идти еще – сколько? Два года? Вроде два. Возвращаться мне некуда – не перед Александром Георгиевичем же ниц падать! Тем более, что в Петербурге сейчас наверняка тоже неспокойно. А больше некуда. Я тут никто. Буквально. Никто, которая находится посреди войны. Никто, которую прямо сейчас похищают. И искать меня не будут. Как и спасать.       Мне пришлось прислониться в стене, чтобы продышаться: воздуха стало не хватать, ноги сделались как ватные, голова закружилась.       Такое со мной уже было.       В первый вечер в этом мире.       За день до той злополучной поездки в Вену.       Ночью, когда я второпях собиралась, чтобы сбежать сюда.       И теперь вот здесь.       Немного успокоившись, я вернулась к сборам: убрала на полку книги и тетради, проверенные к следующему учебному дню, сменила испачканную юбку, и оглянулась по сторонам.       На тумбочке взгляд нашел шкатулку со всякой мелочевкой. У нее снималось дно, образуя потайной отсек. Туда я убрала деньги, какие туда влезли, а саму шкатулку спрятала поглубже. Возможно, на это я смогу выбраться отсюда когда-нибудь. Набросив на плечи пальто потеплее, взамен того, в котором была утром, я оглянулась, бросая взгляд на дом, который был мне домом так недолго. Первым и, возможно, единственным действительно моим домом не только в этом мире, но и во всей моей жизни. Теперь можно было идти.       У ворот деревни к тому моменту остались лишь родители Тадеу, Михай и всадник с мальчиком. Все остальные ушли. Я медленно шла, опираясь на трость и неся на другом плече сумку с вещами. Меня знобило от страха и казалось, что меня вот-вот вырвет, но я держалась, несмотря на то, что фигура мужчины вдалеке начала чуть плыть перед глазами: снова начинала кружится голова.       Я вышла за ворота деревни и остановилась в десяти шагах от мужчины.       Подумалось вдруг, что так ощущают себя те, кого привели на казнь. Поставив трость перед собой и оперевшись на нее обеими руками, я заговорила, испытывая сильную потребность разрушить тишину:       – Я пришла. Отпустите мальчика.       – А ты не торопилась, – он толкнул Тадеу к родителям и небрежно им кивнул. Все сразу же скрылись и на дороги они остались вдвоем. Ну вот и все.       – Приношу свои глубочайшие извинения. Я торопилась настолько, насколько позволяло мое здоровье       Он тоже хмыкнул и направился обратно к лошади:       – Не стой столбом, пора ехать.       – Я не умею ездить верхом.       – Мешки с картошкой тоже, но как-то ездят.       Было что-то ироничное в том, что практически только что меня посещала похожая идея, но смешной его шутку я не нашла и продолжила смотреть на мужчину, не шевелясь. Я не хотела садиться на лошадь: я боялась высоты, животных и самого этого “хозяина”, а поездка верхом – это буквально близость ко всему этому. Нервы же у меня еще, конечно, не сдали, но изменить это могло и меньшее.       – Прошу прощения, но с вашего позволения я предпочла бы идти пешком.       – Так мы до следующего года не обернемся: ты тащишься как старуха.       Я медленно подошла, поняв, что миновать поездки не выйдет. Меня трясло теперь еще сильнее, чем прежде. Вблизи мужчина казался вроде бы обычным, хотя он и был очевидно крупнее меня, но что-то в нем было не так. Мое чутье мага говорило – он другой. Похожий и не похожий на Александра Георгиевича одновременно. Но уж точно не как люди из деревни, не как те, кого я знала в своем мире. Он другой. И это делало его одновременно пугающим и пробуждало любопытство. И тут следовало быть осторожной как никогда: с Александром Георгиевичем меня это завело слишком далеко. Мужчина дождался, пока я развинчу трость и уберу ее в сумку, а саму сумку перекину через плечо, и неожиданно легко буквально забросил меня в седло, а после сел сам, позади меня. Шансов сбежать теперь, допустим "случайно" упав с лошади не оставалось. Хотя падение с лошади – это, конечно, так себе план и без этого, если подумать…       Пахло от всадника машинной смазкой, как в папином шкафу с инструментами, свежим потом и табаком. В другой раз от сочетания мне, пожалуй, сделалось бы дурно, но сейчас от отчего-то успокоил. Так пахнет от обычных живых людей, которые часами проводят под машинами, чиня их. Впрочем, то, что он обычный не делало него не опасным: я знала слишком много историй, где именно обычные люди становились главными злодеями.       Лошадь тронулась и я от страха замерла как парализованная: ощущение того, что то, что под тобой живое и движется было странным и пугающим. И, если честно, мужчина сзади нее пугал меня куда как меньше, чем лошадь подо мной.

Чехия, 1923 год.

      – Почему ты мне дал время на сборы? – после некоторого молчания спросила я. Тоже очень интересный вопрос. Тогда я просто схватилась за возможность, метафорически выражаясь, свежего воздуха, но потом я раз за разом возвращалась к этому моменту и он казался мне чужеродным для того момента, – Это выглядело очень странно.       – Когда я возвращался за тобой, я думал, что никого не застану по дороге. Что тебя пойдут искать, а ты на трех ногах. Пока найдут, пока уговорят, пока ты приковыляешь, я успею придумать, что с тобой делать. Но ты оказалась прямо тут, на блюдечке, а время мне было все еще нужно. И ты тут со своими вещами, барахольщица. Я и уцепился. Но это все равно никак не помогло.       – Это мужчины могут ходить в одних трусах месяцами и просто выворачивать их периодически, – хмыкнула я, – Женщины, к сожалению, такое позволить себе не могут. Так что я не барахольщица. Я просто планировала жить. А жить я люблю хорошо.       – Поэтому ты решила сразу переехать к мужику со всеми вещичками, чтобы точно знал свое место и не выделывался? – захохотал Карл.       – Это не я к тебе напросилась, это ты меня буквально к себе притащил. Ох, видят боги, лучше бы я ковыляла рядом с лошадью в тот день. Все себе отбила. Это было кошмарно. К тому же чувствовала я себя отвратительно и мечтала только о своих таблетках от давления, головной боли...       – Диареи, – подсказал Карл.       – Точно стукну! Не могла же я тогда начать жаловаться, что мне плохо. Дай хоть сейчас пожаловаться.       – Лучше бы ты просила дать кое-что другое и уж это я бы с удовольствием тебе предоставил в лучшем виде и немедленно, – проворчал он, – ладно-ладно, не кипятись, – поднял Карл руки, –. Просто такое ощущение, что ты машина, которая разваливается на ходу, если постоянно у тебя винтики не подкручивать. И это чертовски смешно.       – Кому как. Самое удивительное для меня было то, что ты меня привез в свой дом, который выглядела как заброшка, хотя внутри вроде как получше, завел в какую-то непонятную комнату, где горело только аварийное освещение и... ушел! Ни обыска, ни объяснений, ничего! Я проверила по часам. Тебя не было от двенадцати часов до суток! Ты меня запер и ушел. Все. Но там, из подходящей для сна мебели, был стол и я легла на него, накрывшись пальто. Спать не хотелось, но я решила, что надо, пока дают. Я не эксперт по похищениям, но я ожидала чего угодно, но не этого. Троякий, по крайней мере, вел себя иначе.       – Это было не аварийное освещение. Это была комната для проявки фотографий. А не было меня меньше суток. У меня появились кое-какие дела и я просто забыл про тебя. А когда вернулся... В комнате все пропахло тобой и твоим проклятым парфюмом. Он так вообще как будто бы в стены въелся, дрянь такая. Я захожу и он буквально в нос ударяет. Я даже тогда не сразу вспомнил, что так яблоки пахнут. Я думал, что ты там вся извелась, на стенку лезешь, дверь пытаешься выбить… Ну или рыдаешь на худой конец. А ты сумку под голову и спать. Очень по-солдатски. Мне понравилось, хотя я и был возмущен в какой-то мере. И главное ты даже не проснулась, когда я вошел! Хороша же ты спать, если за это дело берешься!       – Только если от усталости, нервов или снотворного, – возразила я, стряхивая пепел с сигареты. Карл помрачнел:       – Я понимаю, что ты мне этого не забудешь, но давай в свое время.       – Ладно, – легко согласилась я: на самом деле я уже забыла, об этом эпизоде и вспомнила только после того, как он напомнил, – но вообще это просто статистика. Вообще, я спала не все эти сутки. Я просыпалась, смотрела время и снова засыпала. Думаю, что дело в духоте и том, что у меня на тот момент уже начала подниматься температура… Ну так вот. Проснулась я от того, что ты меня трясешь за плечо и, если честно, проснувшись, не сразу поняла, где я вообще нахожусь: что с меня возьмешь? Я горела и, не зная об этом, не могла ничего с этим сделать. Ясно, что заболела я не тогда, а, скорее всего, подхватила что-то от проходящих сквозь деревню солдат, которым помогала перевязывать раны, но тогда я все, конечно, списала, по привычке, на сон в холодном помещении. Хотя, к тому моменту, я уже привыкла спать в домах, где вода для умывания к утру превращается в лед.

Румыния, 1916 год.

      – Хорош спать! – меня толкнули в плечо, но вместо того, чтобы встать, я накрыла пальто голову, как это делала во времена учебы, засыпая в перерывах между парами. Пальто рванули с головы и развернули меня на спину, аккурат за то самое больное плечо. Я втянула воздух сквозь зубы от боли и с трудом открыла один глаз, пытаясь понять, где я: перед пробуждением мне снилась моя комната в моем мире и, проснувшись, я никак не могла понять, почему в ней такой странный свет.       Когда удалось сфокусировать взгляд, я поняла, что над ней нависает косматая голова всадника, а сама я не то, что не в своей комнате, а даже не в деревенском домике. За время в этой комнате мне приснилось столько невероятно реалистичных снов и в них так часто фигурировал этот самый всадник, что мне сначала показалось, что это еще один сон.       – Боги гнева и несчастий, – пробормотала я, ощущая, что проснулась простуженной, и с трудом села. Голова была тяжелой, тело – деревянным. Меня ломало как от гриппа. Возможно, это он и был. А еще на мне был треклятый корсет. В первый раз за три года он действительно доставил мне неприятности.       Кое-как я сползла мимо мужчины со стола и вытянулась в струнку, сложив руки за спиной. Во всем теле ощущалась слабость и невыносимо хотелось лечь обратно. А еще перед глазами плыло: без очков я видела, конечно, хуже, но на такой дистанции даже при таком свете это не должно было быть заметно.       – Прошу прощения. Не слышала как вы вошли, – сказала я, с трудом удерживаясь от того, чтобы прислониться к столу.       – Подлизаться решила? – кажется, он начал выходить из себя, но оценить опасность я уже не могла.       – Ни в коем случае, – с задержкой ответила я.       Мужчина обошел вокруг меня и встал так, что я его не видела:       – Ты знаешь, кто я?       Короткая пауза. Мысли едва шевелились и я с трудом поняла смысл вопроса.       – Нет.       – За мной.       Я замешкалась, сделав шаг к столу и забирая с него пальто и очечник. А после поспешила за мужчиной, торопливо надевая в первую очередь пальто. Очки решила пока поберечь. За пределами комнаты было действительно темно и приходилось постоянно подбирать юбку, не зная, что ждет меня на следующем шагу. Шли мы долго и быстро. Я начала задыхаться из-за этого и отставать: не было во мне привычки к такому темпу да и кашель, который сдавливал легкие и грозился вырваться наружу мешал дышать в нужной мере. В какой-то момент мужчина остановился и обернулся:       – Ну у тебя и выносливость, дорогуша. С такой надо бы гонор придерживать, а не как ты.       Отвечать я не стала, чтобы не зайтись кашлем. Вместо этого, размеренно дыша и не торопясь, я подошла к нему. Мужчина посмотрел на меня долгим взглядом, а потом толкнул дверь справа от себя. Там нашлось что-то вроде кабинета. Его заливал теплый свет настольных ламп, который после темноты больно резал глаза.       – Заходи.       Он пропустил меня вперед, а потом вошел сам, закрыв за нами дверь. Сходу он пересек комнату и сел на единственный видимый стул. Я встала на краю круга света, чтобы скрыть отсутствие у себя тени, и стала разглядывать заново этого человека. Поджарый. С неухоженной, но короткой бородой. Шляпы и очков сейчас на нем не было, как и плаща. Теперь я видела заношенную, лоснящуюся жилетку с разномастными пуговицами, грязно-серого цвета несвежую рубашку и мышиного цвета растрепанные волосы. Рукава ее были закатаны до локтя, открывая мощные руки. Такими свернуть мне шею было раз плюнуть. Я чуть скосила взгляд на пол, помня наставления Александра Георгиевича, и была вознаграждена. У мужчины не было тени. Мы оба были отмечены Искажением. Радоваться этому, конечно, не стоило. Да и сил, откровенно, не было.       Стоять становилось тяжело. Я пожалела, что не взяла трость.       – Мое имя, – тем временем заговорил мужчина, – Карл Фосс. Я хозяин этих земель. Теперь ты принадлежишь мне в том же смысле как мне принадлежит любая вещь или человек в этой местности. Это значит, что ты обязана подчиняться мне беспрекословно, но и, в то же время, значит и то, что я буду заботиться о тебе. Можешь задавать вопросы.       Слова Фосса вызвали у меня очень странные переживания: с одной стороны страх и волнение по-прежнему насколько могли холодили внутренности и теперь,. казалось, вросли в них – вот, что деревенские имели ввиду, говоря про хозяина.       Но было что-то еще.       Определенность.       У меня появилась какая-то новая привязка к этому миру, привычная тем, что, как и Александр Георгиевич, Фосс выбрал стать моим якорем за меня. Насколько странно видеть якорь в тех, кто не спрашивает твоего мнения? Наверное, будь я дома, я бы сочла это кошмаром наяву. Но здесь у меня не было выбора в опоре. Приходилось обходиться тем, что было. А были, последовательно, двое мужчин, для которых я, похоже, просто некая инвестиция.       – Что я буду для вас делать? – помолчав спросила я. Очень сложно было собраться с мыслями, но это было необходимо и я держалась только на надежде, что новоиспеченный хозяин – хотела бы я пошутить, да настроения не было – отпустит меня плести веревки из песка и я смогу спокойно полежать еще немного.       – Что захочу. Дальше.       – Как мне к вам обращаться?       – Уважительно. Дальше.       – Есть что… – Я не договорила. Вместо этого я стала судорожно хватать ртом воздух, который никак не хотел проходить в легкие, а потом зашлась в приступе кашля, который согнул меня пополам. Я никак не могла прекратить кашлять и пыталась найти рукой забытую в комнате трость, чтобы опереться на что-то. Но опоры не было и пришлось сесть на корточки.       – Бедовая девица, – проворчал мужчина, вставая и дергая меня вверх, чтобы приложить ладонь ко лбу. Фосс почти сразу заключил, – Горячий. Когда ж ты заболеть-то успела?       – Я всегда заболеваю, если сплю в холоде.       – Не было печали... – он задумчиво рассматривая мое лицо, – Ладно! Помнишь, где ты спала? Иди туда, забери свою сумку и возвращайся. Будем тебя селить куда потеплее, раз уж ты такая оранжерейная цаца.       Дни, что после этого потянулись один за другим, мало отличаясь друг от друга. Первую неделю я почти не помнила: температура держалась дня три, которые я почти полностью проспала. Просыпаясь, я находила на лбу холодную тряпку, а на табуретке рядом с постелью – металлическую кружку с водой, иногда какую-то еду. Ела я, не чувствуя вкуса и не очень понимая, что в моей тарелке, пила и снова засыпала. Потом я пошла на поправку и, после этого, стала мало-помалу заниматься хозяйством.       Фосс поселил меня в заросшую паутиной каморку, в которой было маленькое, давно не мытое окно. Оно пропускало немного света, но увидеть мир за ним было невозможно. В моем распоряжении оказалась узкая кровать, под которой стоял ящик, куда я могла сложить свои немногочисленные вещи, но не стала – я надеялась, что я там ненадолго и оставила все сначала в сумке, а потом, побывав в ноябре в деревне, в чемодане, поставив его вместо тумбочки рядом с кроватью. Еще в комнате был такой же узкий, как и кровать, стол и довольно крепкий стул, без следов использования: он был как новый, но пыльный. Свободного места почти не было.       Но главное в этой каморке было тепло. Очень тепло. Больше простуженной я не просыпалась.       Мое утро в доме Фосса начиналось в пять утра. Иногда – раньше. Едва встав, я бежала на кухню – ставить чайник и, по возможности, приготовить нехитрый завтрак. Фосс был любителем консервов и только из них много наготовить было сложно, но кое-что получалось.       Все это надо было сделать до того, как Фосс проснется, а просыпался он обычно раньше меня. Мне иногда казалось, что он вообще не спит.       Идеальным вариантом было успеть постучать к нему, а лучше – зайти, и сообщить, что уже утро и завтрак готов. Правила на этот счет он не оглашал, но я заметила, что если получается успеть, то в этот день он благодушнее, а это облегчало ей жизнь. Впрочем, дальше подколов и грубых слов он не заходил. Уж от него-то я ожидала совсем иного, но он, поразительным образом, оказался лучше, чем я о нем думала.       После пробуждения он завтракал – лучше было на это время либо выйти вовсе, либо изображать бурную деятельность на кухне, но тихо – и уходил к себе, как это я называла, в кабинет. Иногда еще в мастерскую. Туда он иногда вызывал по внутренней связи, динамики которой прятались по всему дому, но редко. Главным моим делом после начала его дня – было к полудню сделать обед. Неважно, будет ли он съеден. Главное – сделать. Между обедом и ужином я была предоставлена сама себе. Фосс как будто бы не знал, что со мной делать и просто свалил на меня нехитрый быт, который занимал не так уж много времени. Ведь уборка не требовалась ни в самом доме, ни даже в его спальне.       По крайней мере прямого указания на это не было, в отличие от кухонной работы, а я не собиралась проявлять инициативу. Вести хозяйство я, на самом деле, никогда не любила и подавать Фоссу идеи, чем меня еще можно загрузить, не собиралась       Но через месяц у него появилась новая идея: он поручил мне составить список продуктов и самой договорится обо всем с деревенскими. Вернуться я должна была до заката.       Вернуться засветло стоило больших усилий: ездить верхом я не умела, а велосипед остался в деревне. Его, вместе с другими оставленными в спешке, но нужными вещами, я забрала в тот, хотя велосипед, конечно, с первыми заморозками становился не только бесполезен, но и опасен.       Еще мне удалось вписать в список закупок нужные мне самой вещи и продукты. Сильно расходиться я не стала, однако: небольшое увеличение чека Фосс, может, и не заметит, а вот если он разбухнет в два раза, то могут быть проблемы. Особенно, если живем мы впритык. Финансового положения нашего я не знала.       Так жизнь потихоньку налаживалась и я все чаще ловила себя на мысли, что эта жизнь – лучше, чем та, которую она себе запланировала, становясь учительницей в местной школе. В этом доме ее точно никто не найдет. А размеренный быт позволял найти какой-никакой покой. Мрачные тени прошедших лет стали отступать. Наступила благословенная стагнация. И я не хотела думать о том, что такого рода безвременье не может длиться долго. Что-то обязано происходить.       Еще меньше мне хотелось думать, что живем мы здесь на пороховой бочке: линия фронта начинала придвигаться к нам и деревенские, когда я к ним ездила, рассказали, что жители соседней деревни рассказывали на последней ярмарке, что нет-нет да слышат звуки взрывов, а дом какой-то одинокой вдовы теперь стал пристанищем раненых солдат тогда как сама вдова переехала к подруге.       После таких новостей я с невероятным наслаждением закрывала дверь дома Фосса: того, как будто, не беспокоила война и в его доме ничего не менялось изо дня в день. Этого мне не хватало все три года, пока я жила в этом мире и я держалась за это ощущение изо всех сил.

Чехия, 1923 год.

      – Вот, значит, как, – протянул Карл, – А я тебя с трудом переносил, если честно. От тебя вечно несло этими проклятыми яблоками, будь они неладны. Ты очень быстро переобулась из перечащей девки в едва ли не лучшего валета на свете и меня от этого буквально тошнило. Ладно бы ты заискивала и пресмыкалась. Или дала повод тебя поломать об колено: хоть какое-то развлечение. Нет! Ты с таким достоинством выполняла роль слуги, что я был чертовски зол. Я все еще не знал, что с тобой делать, а все мои поручения ты выполняла. Даже вернулась, черт тебя дери, до заката! Мне нужен был повод, а ты его не давала.       – Что ж ты таким приятным был в дни, когда я заходила тебя будить? – сощурилась я. Не сходилось.       – Ой, ну знаешь, когда ты занимаешься тяжелой работой, вокруг тебя мрак и живешь ты на силе гнева, то любые приятные переживания улучшают настроение. А миловидная, аккуратная, приятно пахнущая барышня, которая будит тебя словами “Завтрак готов, господин Фосс” с этим твоим непонятным акцентом, это безусловно приятное переживание, которое украшает день… – он аж зажмурился от удовольствия, очевидно, вспоминая как это бывало, – А еще я люблю, когда механизмы работают как надо. Но тебя как тебя я переносил едва-едва. Так и хотелось посмотреть, как ты бледнеешь от ужаса и заходишься слезами.       – Но ты же мог просто так что-то со мной сделать.       – Я же сказал, что собирался о тебе заботиться, как о своем имуществе. А я привык следить за своими вещами. Выхаживал тебя вон, пока ты в лихорадке лежала.       – До сих пор не верится, что первое, что между нами произошло не считая похищения, это то, что ты за мной ухаживал, – хмыкнула я, – Дом, кстати, выглядел довольно запущенным, так что я тебе не очень верю в то, что это твой принцип, а не сказано для красного словца передо мной, – я докурила сигарету, затушила окурок и стала поудобнее заворачиваться в халат: холод до меня все-таки добрался. Карл встал и закрыл окно..       – Я много работал. Это сказывалось. А идея создать слуг еще и для уборки мне в голову пришла только после того, что ты устроила к Рождеству… Ладно, раньше, но после Рождества я понял, что с этой идеей лучше ускориться. В общем, ты не давала мне возможности сделать с тобой что-то... плохое. А мне, если честно, хотелось этого с каждым днем все больше. Ты была как игрушка, которой я планировал играть одним образом, а в итоге выяснилось, что так тобой играть нельзя. Если тебе чего-то не хотелось делать, то ты либо пускалась в длинные нудные объяснения, почему идея дурная и я отвлекался, либо ты спускала все на тормозах, пользуясь тем, что забывал я о многом, занятый своей работой. А когда вспоминал, то это часто было уже не нужно. Вышла из тебя отличная слуга. И ужасная игрушка.       – Но потом все начало меняться.       – Да, – он вернулся за конторку.       – Из-за чего?       – Очки.       Я подняла на него взгляд, не понимая:       – Откуда ты узнал про очки? – все эти годы я была уверена, что этот эпизод вообще прошел мимо Карла и я идеально провернула то дельце.       – Ты действительно думала, что я не оставил сигнализации? Оставил и еще какую! – Сказал Карл горделиво, а досадливо цыкнула: как я могла об этом даже не подумать! – Я услышал, что в мастерскую произошло проникновение, и пришел смотреть. И вместо попытки побега или ограбления, я увидел как ты ищешь что-то на столе в моей мастерской. Сразу спугивать я тебя не стал и увидел, как ты, найдя отвертки, сняла очки и принялась их подкручивать. В этой своей ночнушке до пят, с распущенными волосами, ты сидела, поджав ноги, и крутила свои винтики, матерясь под нос на немецком, ей-богу, как сапожник. Тогда я… Как будто что-то во мне раскололось на тысячу частей. Я захотел смотреть на это как можно дольше. А ты закончила со своими делами, убрала все по местам и прошла назад в темноте прямо мимо меня, даже не заметив, что я там стою. На следующие утро, я понял, что хочу тебя видеть.       – Моя лафа кончилась: ты позвал меня к себе. Я помню чуть не умерла от ужаса, думая, что ты все узнал и сейчас мне крышка. Но вместо этого ты указал на низкую скамейку где-то у тебя в ногах и велел…