Яблоки Эдема

Поезд Прага-Кенигсберг, 1923 год, сентябрь.

      Тишину за столом нарушал только стук колес. Я листала меню, думая над тем, что из этой еды может улучшить мое настроение. Конечно, уже то, что за все платил Александр Георгиевич уже было поводом для некоторого удовольствия, но, в остальном, аппетит сильно портила тяжела атмосфера за столом. С того момента, когда на свободный стул рядом с носферату тяжело опустился Карл тучи из-за окна как будто начали пробираться сквозь форточку в вагон-ресторан и собираться над нами. По крайней мере я это так ощущала.       Знакомить их было не было действительно моим решением: когда Троякий пришел ко мне утром после бессонной ночи и принес письмо счастье – Королевский Вызов – я сначала просто хотела сообщить Карлу, что уезжаю. Нашла в справочнике телефонный номер его дома и даже дозвонилась. Но он заартачился и решил, что должен меня проводить, а лучше – поехать со мной, а Троякий не только не стал возражать, но и выразил заинтересованность в такой возможности – боги знают почему. Таким образом знакомство двух моих любовников стало неизбежным. И, к сожалению, к тому моменту, когда Карл дошел до меня, они оба уже знали о том, в каких отношениях я была с каждым из них. Это привело к ожидаемым последствиям.       – Хватит, – тихо сказала я по-немецки, резко положив меню на столик, – Я не могу есть, сидя на пороховой бочке.       – О чем ты, вороненок? – тут же отозвался Карл, не дав Александру Георгиевичу и рта раскрыть..       – Послушайте, господа, – едва не зашипела я, – мы все вместе решили, что поедем таким составом. Решили ведь? Так прекращайте друг друга сверлить взглядами так, как будто хотите перерезать второму горло. Никто из нас не хочет быть здесь. Карл, если тебе что-то не нравится, у тебя единственного за этим столом есть выбор и ты можешь катиться к черту: потом либо встретишь меня на обратном пути либо заберешь гроб, очевидно, закрытый. В крайнем случае закажешь мессу. Александр… Георгиевич, если вам не по вкусу ваш сосед по столу, то можете уйти в… – я забыла слово, но это не помешало мне продолжить говорить, – палату или как там это называется: вы единственный здесь не нуждаетесь в пище, которую здесь подают. Я же не имею никакого выбора и должна и поужинать, и ехать в чертов Кёнигсберг, но если вы оба не прекратите, то именно я встану и уйду, а вину за то, что я ложусь спать голодной вы будете делить пополам.       – Это называется купе, моя дорогая, – бесцветным голосом произнес Троякий, вставая, – герр Фосс, оставьте даме сигареты, которые вы шутки ради решили у нее одолжить и идемте потолкуем. Боюсь, Мозер права: нам следует решить наши разногласия и не мешать ее ужину. Лизавета Павловна, порадуйте себя, чем душа пожелает и пусть это смирит ваш гнев..       Карл явно нехотя встал из-за стола и они оба вышли. Дышать сразу стало спокойнее. Я подозвала официанта и, сделав заказ откинулась на спинку.       Вагон был почти пустым. Стояла глубокая ночь и за столиками собрались исключительно искаженные: у многих из нас работа носила ночной характер или был сломанный график сна, и поэтому для нас всегда находилось парочка круглосуточных заведений или магазинов. Платить за возможность прийти в такие места ночью приходилось вдвое, но я не жаловалась.       Прошедшие сутки выдались дьявольски тяжелыми и, на самом деле, мне хотелось не есть, а спать: после ночи у Карла мне не удалось вздремнуть ни минуты. Сначала имел место разговор с Трояким, потом обзвон и отмена всех встреч, вызов курьера из прачечной, чтобы срочно забрали вещи и так же срочно их постирали. Звонок Карлу. Дьявольски тяжелый разговор. Сборы. В итоге, выдохнуть удалось только сев в поезд, к которому прицепили вагон дипмиссии Российской Империи. И это было лучшей новостью за последние сутки, которой я могла радоваться без оговорок.       Я уронила голову на стол, вспоминая разговор с Трояким. Одни сутки прошли, а как будто бы вечность, за которую все встало с ног на голову. Сигареты! Я огляделась. Паскудник не оставил сигареты! Ну нет, к ним я не пойду. Лучше уж спрошу у официанта.       В ожидании заказа я подвинула к себе регулярный блокнот Троякого. Официальной папочки с делом завести не успели и все подробности господин левая рука главы Охранного управления изложил от руки в своей записной книжке. Ничего нового относительно того, что мне было уже рассказано я узнать там не смогла бы. Но так я хотя бы занимала время до еды и создавала видимость бурной деятельности.       От бумаги пахло гиацинтами. Надо думать, что Троякий носил этот блокнот во внутреннем кармане постоянно или парфюмировал страницы, чтобы у неудачливого вора разболелась голова в попытке изучить содержимое. Но я к этому аромату давно привыкла и теперь просто листала его записи, сделанные все там же острым, четким почерком.

Чехия, 1923 год, Сентябрь.

      – Проходите, – я пропустила носферату вперед, – насчет обуви не беспокойтесь: я потом все приберу.       Я очень не хотела, чтобы он вместе со мной находился в узком и коротком коридорчике, заменяющем мне прихожую. И без того выведенная из равнодушного равновесия Карлом и своими воспоминаниями, я, оказавшись слишком близко к Троякому с досадой поняла, что был наивно надеется на то, что если мне за шесть лет не удалось задушить влечение к нему разлукой, то один год все исправит..       Ни-чер-та.       – Не думаю, что в этом будет необходимость, – Троякий поставил трость в специальную подставку и прошел в кухню-гостиную. Две эти зоны отделялись друг от друга сделанной под мой рост барной стойкой, на которой сейчас была оставленная еще вчера перед прогулкой грязная посуда. В квартире в целом не было особого порядка: неделя выдалась тяжелой и до уборки дела просто не доходило. Поэтому я и не переживала насчет следов от сапог носферату. Однако, после его слов я бросила взгляд на пол, где должны были быть его следы, но ничего нового не нашла, как будто сапоги были идеально чистыми и сухими. Магия. Очевидно.       Сняв туфли, я поспешила спрятать хотя бы грязную посуду в мойку и пошла в спальню:       – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Я приведу себя в порядок и присоединюсь к вам.       Следовало смыть с кожи и волос весь запах табачного дыма. Хотя бы из вежливости и уважения. И лучше бы это сделать до того, как проснется дом и напор в трубах упадет.       Стоя под струей воды, я спрятала лицо в ладонях, сдерживая желание немного повыть, уподобившись Карлу. Какое к дьяволу – из уважения и вежливости? Он – не Карл. У меня нет к нему той невероятной обиды и злости, из-за которой я могу быть к нему пренебрежительна. Именно поэтому, хоть мне и не нравится, что он пришел ко мне, нарушив мое уединение, что пришел так не вовремя, что пришел сугубо по делу, от которого я, к том уже, не могу отказаться, я все равно смываю с себя табачный дым ароматным мылом, сваренным на чарах, которое не оставляет после себя ничего, кроме травянистого запаха эфирных масел.       Самое ужасное, что, как оказалось, влечение к Карлу и Александру Георгиевичу друг друга вообще не перебивали, существуя параллельно. В Румынии, и этой ночью это не ощущалось так остро – время и события отстранили меня от жизни, где был носферату, с которым я не собиралась больше видеться, хотя и не очистили полностью от чувства стыда за измену. Теперь же все было гораздо хуже. Кому, боги, из них я теперь изменяю в своих мыслях?       – Все ли у вас в порядке? – раздался от входа в спальню голос носферату, приглушенный прикрытой дверью и расстоянием от нее до двери ванной.       – Все замечательно, спасибо! – крикнула я, желая провалиться под землю, минуя чудесным образом все этажи подо мной. Похоже, я провозилась так долго, утопая в своем самобичевании, что это стало вызывать вопросы. Заколов длинной шпилькой волосы в пучок и надев летнее домашнее платье, я вышла в гостиную. Троякий стоял у моего рабочего стола, разглядывая фотографии, которые я приколола на пробковую доску над ним.       – Что скажите? – спросила я, чтобы отвлечься от того, как, дьявол побери, он был хорош, когда спокойно и сосредоточено что-то изучал. Он скосил взгляд на меня и, вернувшись к изучению фотографий бросил:       – Очень хорошо, но вы уверены, что не забыли надеть платья? Я, все же, пришел, к сожалению, исключительно из деловых соображений. Я было вспыхнула, но потом сразу рассердилась:       – Это мое домашнее платье. Только и всего. И я спрашивала не о нем.       – А о чем же? – он развернулся ко мне, еще раз смерив меня взглядом, на этот раз более внимательно. Правда из-за бесстрастности лица казалось, что это скорее интерес энтомолога к новому виду бабочки.       – Я думаю, что вы успели сделать какие-то выводы обо мне нынешней по этой комнате. Я хочу их услышать, – зачем мне это? Я не знала. Но я правда хотела это услышать. Узнать, что он обо мне узнал.       – Хотите, чтобы я для вас поиграл в Шерлока Холмса? – он вскинул бровь.       – Будьте добры. Я всю ночь кое-кого развлекала и теперь хочу, чтобы развлекли меня, – я пошла к кухонному углу, – чтобы горло немного отдохнуло, а я успела его промочить. Вам, к сожалению, мне предложить нечего: все “Сангре” допили на прошлой недели и я не успела обновить запасы.       Из холодильного шкафа я достала початую бутылку игристого. Я уже знала, что эту ночь я тут не проведу, как и многие ночи после, а, следовательно, экономить выпивку смысла не имело.       – Прямо с утра? Елизавета Павловна, я уже вряд ли могу вам запрещать алкоголь, как и что-либо другое, но побойтесь Бога: еще семи утра нет, – носферату обошел занимающие центр гостиной два дивана, между которыми стоял низкий столик, сейчас занятый кривыми стопками книг и раскрытыми тетрадями, страницы которых были покрыты изображениями печатей призыва демонов. Пальцы носфертау скользнули по узкому столу, стоящему впритык к окнам, почти заменяющим стену по этой стороне и дающими столько же света летом, сколько отнимают тепла зимой. На столе стояла швейная машинка и лежала раскроенная уже под новое платье ткань. Остановился он аккурат напротив меня, встретившись с моим взглядом своим. Было странно его здесь видеть, но гостем он, похоже, себя тут не чувствовал.       – У меня была сложная ночь. Могу предположить, что день будет не лучше. Так что ваше здоровье, – я отсалютовала бокалом и пригубила без особого, правда, удовольствия. В других обстоятельствах мне бы это все больше понравилось, – Итак?       – Я не сказал бы, что у нас есть время на такие развлечения.       – Десять минут ничего не решат, – похоже, годы под влиянием герра Розенкройца не прошли даром. Потому что я с удивлением поняла, что трепещу перед носферату разве что из-за влечения. Страх исчез, – Вы, надо думать, приехали не из Брно сюда и, следовательно, мне предстоит дорога, отсюда следуют сборы и я, ради развлечения, отниму от них десять минут.       Улыбка его от этих слов была широкой и довольной. Похоже, ему все нравилось.       – Извольте, – он обозначил поклон, – это квартира довольно молодой особы, которая живет одна. Возможно она приводит кого-то, для того, чтобы провести вместе ночь-другую, но не живет с этим кем-то вместе: посуда для приемов пищи в близкой доступности лежит только на одну персону, зато бокалы для вечерних напитков – чистые, без пыли находятся под рукой. В квартире беспорядок, но не тот, что вызывает подозрения в душевной немощи. Скорее всего у хозяйки плотный график и она давно не занималась домом или не приглашала для этого работницу. Безусловно, хозяйка – маг. Это видно из литературы и записей. Ведет активный образ жизни – коньки, ракетки для бадминтона и колчан, висящие на стене, указывают на это. Взгляды у нее скорее всего коммунистические или близкие к ним – иначе почему рядом со столом стоит суфражистский флаг, размерами подходящий для участия в демонстрациях? – он сделал паузу, – как так вышло, что вы стали коммунисткой? Что изменилось за семь лет?       – Я не стала коммунисткой, – покачала я головой, – но я, безусловно, суфражистка и последовательная сторонница получения не-искаженными женщинами всей полноты прав. Хотя бы потому, что не понимаю, почему у искаженных они есть, а у не-искаженных – нет. Ну и вообще тема для меня…       Троякий хмыкнул:       – Приятно слышать, что что-то остается неизменным и вы по-прежнему верны ценностям своей родины. Это не может не восхищать, – он развернулся и подошел обратно к столу, – только не пойму, кто из них, – он постучал по двум фотографиям над столом, – пан Левандовский? Я искренне считал, что это полностью выдуманный персонаж, созданный исключительно для того, чтобы вы могли найти себе компанию среди солдатских вдов.       – Никто. Блондин – это герр Розенкройц, руководитель Черной кафедры немецкого Карлового университета уже года четыре как. А на второй фотографии – герр Фосс, мой бывший жених, – я вздохнула, – До этой ночи я думала, что он мертв. В письме, оставленным мной Карлом, была и наше фото, которое было сделано когда-то в саду нашего дома. Когда стало известно о катастрофе в Румынии, которая почти наверняка означала его смерть, я, скрепя сердце, все-таки повесила ее над столом, прикрепив рядом вырезку из газеты с той самой новостью.       Через год там появилось сделанное в библиотеки Черной кафедры мое фото с герром Розенкройцом, где нас застали во время дополнительного занятия. Мы оба тогда, отвернувшись друг от друга читали: он мою работу, я – необходимую для углубления в материал книгу. Неожиданно хорошее фото вышло, даже если забыть о том, что через четверть часа он взял карандаш, чтобы вернуть мне текст исчерченным от и до. Тогда меня чуть не стошнило от переживаний о том, что я никуда не гожусь от количества исправлений. Но потом выяснилось, что все не так плохо.       Постепенно там появились и другие фотографии.       Я тоже подошла к столу и оперлась о столешницу спиной. Теперь нас не разделяло и метра. Это было по-странному волнующе. Я скосила глаза на него. Согнувшись, уперев ладони в столешницу, он смотрел на фотографии, вырезки из газет, открытки из рисунки, висящие над столом. Среди них были записки-напоминания о делах, в основном, на немецком и календарь на месяц, где были обведены даты моих смен. Я ожидала его реакции на мои слова о женихе.       – Ваш ответ порождает только больше вопросов, моя дорогая, – он чуть дернул уголком губ, обозначая улыбку.       – Думаю, у вас будет полно времени их задать, а у меня – ответить, – ответила я, просто чтобы хоть что-то сказать.       – Очень надеюсь на это. Но все же мне странно слышать это: у вас был жених, вы думали, что он мертв, но это оказалось ошибочным суждением. И вы сейчас не с ним, а у себя дома, – он тоже скосил на меня глаза и наши взгляды встретились и я, будучи не готовой к этому, дернулась и перевела взгляд на кухонный угол, чувствуя, как начинают гореть мои уши, – Хочется узнать, в добром ли он здравии? Не оставлен ли он на попечении врачей?       – О, – протянула я и услышала в своем голосе злое веселье, – он в весьма добром здравии! Возможно, слишком добром, – и, взяв себя в руки, спокойнее добавила, – У нас непростая история. И она не дает мне в должной мере радоваться его неожиданному воскрешению.       – Выходит, вы, несмотря ни на что, свободная женщина? – было что-то в его интонации странное, незнакомое, и я даже повернулась к нему, чтобы попытаться прочесть что-то на его лице. Но он со свойственной его виду быстротой оказался в это же мгновение передо мной, заслонив собой весь мир, черным змеем обвившись вокруг меня. Ладонь его, легшая мне между лопаток была ледяной и я, с опозданием, поняла, что нежнейший шелк, из которого было сшито мое домашнее платье, невероятно далек от того, что я носила семь лет назад, в нашу последнюю с ним встречу. И что тонкая ткань делает его прикосновения мало отличными от того, какими бы они были, прикасайся он кожа к коже. У меня перехватило дыхание.       Он был слишком близко, зажимая меня между острым краем стола, впивавшимся мне в тело с одной стороны и его телом, затянутым в плотную ткань его камзола, на который были нашиты металлические пуговицы, холодящие теперь мою кожу. В первый раз я не знала, как себя вести в такой момент, не связанная его правилами и моими обязанностями, и застыла от неожиданности и растерянности, дезориентированная ворохом эмоций.       Его поцелуй был ледяным. Жесткие и холодные губы касались моих, обращая в прах те семь лет, которые прошли с между этим утром и тем, в которое я вышла из дома Троякого, уезжая в Вену. Он всегда меня целовал так. Спокойно. Неторопливо. Но без особой нежности и не оставляя путей к отступлению. Как будто он никогда не думал всерьез о возможности отказа, обозначая его невозможность символически, в дисциплинарных целях.       Меньше, чем за полминуты перед глазами пронеслось воспоминание о поцелуе Карла, мысль о том, что я, все же, слишком вольна в своих нравах и решение. Я все-таки ответила на поцелуй, сбросив оцепенение. Его клык мазнул по моей губе, вспарывая кожу, и без того измученную ранними холодами, и я не смогла сдержать тихого короткого стона.       Он оторвался от меня и подцепил пальцем каплю крови, выступившую на губе:       – Похоже, следовало оставить вас без присмотра на несколько лет и приехать в Прагу, чтобы услышать нечто подобное, – пропуская в голос тень удовольствия сказал он и слизал кровь. Покачав головой, он добавил, прежде, чем я напомнила ему, что он сам запрещал мне быть громкой, – слишком много табака, моя дорогая.       Я перевела взгляд на окно и прикусила губу, которая тут же отозвалась легкой болью. Это замечание вернуло меня в реальность. Вовремя. Иначе бы я могла решить пойти дальше и боги знает, к чему бы мы пришли. А у нас, помимо прочего, были дела.       – Я не хочу отсюда уезжать, – наконец, сказала я тихо. Ощущала я себя как будто бы иду по весеннему льду Невы, рискуя провалиться под него. В первый раз я сказала ему что-то, что настолько близко лежало к моему сердцу и теперь ожидала, что меня дернут в ледяную воду, осадив.       – Вы не уезжаете навсегда, – так же тихо ответил он с неожиданной мягкостью, – И это, в любом случае, не вполне вопрос вашего желания или воли. На Зов нельзя не откликнуться, – и добавил почти шепотом, – К сожалению.       – Вы сказали, что сами предложили мою кандидатуру. О чем тогда вы сожалеете? Не будьте Пилатом, – я перевела дыхание и спокойнее продолжила, – Вряд ли его написал сам Его Величество лично или хотя бы завизировал. А, значит, я могу отказаться.       Троякий склонился к моему уху. Так бы говорить о совсем другом, но он, очевидно, не исключал лишних “ушей” у моих стен:       – Вы – можете оказаться в любом случае. Ни одна присяга, к которой вас приводили за эти годы, не была дана вашим именем и, следовательно, не действительна. Но, боюсь, тогда, в случае отказа, придется раскрыть ваше инкогнито. Крайне нежелательный сценарий, хочу заметить.       Я фыркнула. Он все еще прижимал меня, придерживая за спину одной рукой и перекрывая мне путь другой, которой опирался на стол рядом с моей ладонью. Очень тяжело думать о делах в такой обстановке. И очень тяжело искать подвох в его словах, который, наверняка, был.       – Для чего меня призывают? – наконец, спросила я.       – Пропала Анастасия Николаевна, – Мои глаза расширились и я резко перевела взгляд на носферату, который, тем временем продолжал, – По пути на свою свадьбу с членом австрийской правящей семьи. Последний раз ее видели в Кенигсберге, где у нее была остановка на три дня для отдыха. Короны обеих стран ждут скорейшего прояснения ее судьбы. Ситуация крайне напряженная: посол намекнул мне, что существует риск накала отношений между странами, что крайне нежелательно в свете недавно закончившейся войны.       – Не надо давить на меня ответственностью за международные отношения, – сказала я и сделала то, что хотела с момента нашего с Трояким знакомства: ткнулась лбом в его грудь и так замерла, размышляя. Ткань его камзола была куда мягче и теплее его кожи. Картина возникшая перед глазами после этой мысли была абсолютно неуместной и я попыталась прогнать ее, но вместо этого только прислушалась, чтобы найти тихое, едва различимое, медленное сердцебиение.       – Я всего лишь хочу, чтобы вы принимали решение, зная полную картину событий, какой бы неприглядной она была, – он говорил о делах, но ладонь его скользила по моей спине, отодвигая смысл слов на второй план, – И в то же время я надеюсь – и очень прошу вас – согласиться на эту поездку.       Я ничего не ответила, пытаясь не основывать свое решение на том, как по спине почти невесомо скользят пальцы носферату и понимании того, что он меня просит. Невероятно. В прежние времена ему было достаточно распорядиться. Теперь же я имела возможность отказаться, хоть и ценой всего, если дело зайдет слишком далеко.       Я должна была отстранить его и указать на неуместность поведения. Напомнить нам обоим, что у меня есть другой мужчина, с которым все непросто, заняться сборами.       Но вместо этого я стояла неподвижно, вдыхая его парфюм и слушая его сердцебиение.       Еще минутка. Еще минутка и я это прекращу.       Он меня не торопил, почти целомудренно держа меня в объятьях.       Так прошло несколько минут, прежде, чем я, не меняя позы, наконец, сказала:       – Я поеду. Но не потому что меня беспокоит чужая война или потому что вы попросили.       – Вам тревожно за Анастасию Николаевну, – не вопрос. Утверждение.       – Она попала в беду и она женщина. Следовательно, я должна ей помочь, хотя и не обязана.       Он хмыкнул:       – Какая интересная формулировка.       – Когда мы уезжаем?       – Сегодня, как только вы будете готовы.       Я помолчала немного, а потом чуть толкнула его в грудь ладонью:       – Мне надо сделать несколько звонков.

Поезд Прага-Кенигсберг, 1923 год, сентябрь.

      Царевна, конечно, была огромной проблемой, в которую меня целиком и полностью втравил Троякий. Я понимала от и до его аргументы. Он очень хорошо объяснил, почему я – один из лучших известных ему вариантов. Несмотря на некоторые шероховатости моей подготовки. И, к сожалению, он был прав. В свойственной ему манере он выложил на стол карты в такой комбинации, что это выглядело так, как будто больше у него ничего на руках и нет: я была ему хорошо известна, мои личные качества не вызвали у него особых вопросов, у меня было отличное образование, опыт, пусть и небольшой, в поисковой службе, официально я обладала австрийским подданством, а еще я была женщиной и обладала неплохими манерами. И вот уже я отличная напарница для поиска Анастасии. Знал бы только Троякий как для меня это звучит!       Кроме царевны еще был сам Троякий и Карл. Появись они в моей жизни поодиночке и в спокойной обстановке, я бы нашла как перед каждым из них устоять, не став жертвой своих эмоций и влечения. Но парадоксальным образом слабина перед одним ослабляла меня и перед другим и единственное, что как-то облегчало мое положение было ощутимое напряжение между ними, начавшиеся с первого мгновения их встречи. Локомотивом его, конечно, был Карл, но Троякий, хоть и был как будто равнодушен к тому, кем был мне Карл, все равно немного подначивал его. Упор, правда, был на видовую принадлежность. Из-за чего мне казалось, что будь Карл не ликантропом, а кем-то другим, то Троякого этого бы задевало меньше       Как же сложно!       И ладно Карл – с ним все ясно. Но вот недвусмысленное проявление специфического интереса ко мне со стороны Троякого стало сюрпризом. А как же его знаменитое “Нас ничто не может связывать, кроме профессионального общения и телесного удовольствия”? Что поменялось за это время? Или начало меняться еще тогда, а я ничего не заметила? И что теперь делать со всем этим? Мне бы с одним разобраться, не то, что с двумя!       Я еще несколько раз в голове прокрутила поцелуй с Карлом и поцелуй с Трояким, пытаясь сравнить один с другим, чтобы решить, кто ж лучше. С технической стороны, конечно, выигрывал мистер совершенство – Троякий. Но нравились они мне оба одинаково и составить рейтинг даже в таком пустяке не выходило.       Голова пухла и мысли путались.       Живой Карл.       Троякий в моей гостиной.       Пропавшая царевна.       Резкий отъезд в Кёнигсберг.       Самым важным здесь была, конечно, царевна. Не пропади она, Троякий бы еще вечность следил за мной через приставленное наблюдение, которое я, оказывается, за полгода не засекала. Еще бы: сначала я выпускалась, а потом умирала на работе от усталости. Тут и мамонта на Карловом мосту можно не заметить, что ж до пары неприметных людей – так я себя утешала, чтобы не ощущать, как меня щелкнули по носу: я-то думала, что людей-то я замечу. Ха! Но, по крайней мере, мои подозрения о слежке не были мнительностью. Значит, не так уж я и плоха в таких делах стала.       В очередной раз поймав себя на том, что вместо царевны думаю о неожиданно живом Карле и неожиданно либерализовавшим наши с ним отношения Трояким – мне теперь можно было не называть его отчество! – я разозлилась и на себя, и на них. Лучше бы Троякий прислал мне телеграмму! И быстрее, и мне не пришлось бы сейчс переживать так сильно. Как минимум потому, что я не встретила бы Карла.       Оказавшись одна в почти пустом вагоне, я смотрела в окно, безуспешно осмысливая эти сутки. Ощущения были примерно такие же как в день моего перемещения, когда я сидела в доме Троякого и пыталась уместить в голове, что узор на обоях – это не подражание антикварному принту Морриса, а самый настоящий Моррис, отпечатанный едва ли не при жизни художника, которая закончилась не так уж и давно.       Теперь я сидела в поезде, поглаживая пальцами лампу на столике и думала о том, как так вышло, что я – всего лишь я – призвана искать пропавшую царевну. И как так вышло, что за сутки оба мужчины, от которых у меня кипела кровь, оказались рядом со мной и теперь составляют мне компанию в этой поездке. Все время с того момента, как я села с ними в поезд и оказалась заперта в крошечном пространстве вагона дипмиссии, я то краснела, то бледнела, сталкиваясь с ними в узком коридоре, и ни минуты не была в покое.       – Не найдется ли у вас еще и сигарет? – спросила я, проходившего мимо официанта.       – Каких изволит фройляйн? – остановился у моего столика он.       – Любых, но лучше покрепче. Спасибо.       Вскоре принесли еду и я стала без особого аппетита ужинать, ведомая скорее пониманием, что в следующий раз я могу поесть боги знает когда и возможностью надо пользоваться. Дополнительно аппетит портили мне записи Троякого, которые я изучала снова и снова, стараясь не заляпать страницы едой и сигаретным пеплом.       – Я вам принес чтиво полюбопытнее, – раздался голос носферату. Я вздрогнула и чуть не выронила сигарету, удержав ее в пальцах чудом. Аккуратно положив ее на пепельницу и подняв глаза от записей, я увидела Троякого сидящим напротив меня. Перед ним лежал бордовый томик, повернутый обложкой вниз, – Мы побеседовали с вашим другом и я пришел вам об этом сообщить, – пояснил Троякий, откидываясь на спинку стула, – Это была занимательная беседа, но обошлось без членовредительства. Вы правда считаете, что я дьявол, с которым нельзя говорить по душам?       Вилка замерла у моего рта, прежде, чем я бросила ее со звоном на тарелку:       – Болтун!       – Вступаясь за него, хочу заметить, – скупо улыбнулся Троякий, – что он таким образом пытался меня унизить. Де с ним-то вы обо всем на свете беседы вели, я же такого доверия не удостаивался.       – Мы никогда не были с вами возлюбленными… Александр. Я на вас работала, я была с вами близка, я была в вас влюблена, но ваша забота обо мне всегда была формальностью для поддержания легенды и выполнением обязательств своей стороны. По крайней мере вы сделали все, чтобы я так считала. Кем я еще должна была вас считать? – тихо сказала я.       – Вы, безусловно, правы, упрекая меня в холодности, но я никогда не относился к вам формально. Вел себя так – да. Но не относился.       – Какая мне разница? Вы же сами обещали мне, что не будете тревожить меня этой историей в дороге, – ой как грубо. Не надо быть двухсотлетнем вампиром, чтобы понять, что я встала в защитную стойку. Надо было по-другому все говорить, с досадой подумалось мне.       – Милое дитя, я бы просил у вас прощения за нарушения своего обещания, но ведь вы сами тревожитесь излишне, находясь рядом со мной. И с ним. Вас постоянно кидает в жар, и в холод. Это очень заметно. Вы отвлекаетесь. Где же та девочка, которая цепенела от ужаса, но была в состоянии трезво мыслить? – Троякий покачал головой. Мне самой не нравилось, что я так себя веду, так реагирую, но каждый из них застал меня врасплох и я ничего не могла с собой поделать. Надо было это прекращать.       – Есть вещи, которым мне противостоять сложнее, чем ужасу, – я отвернулась к окну, чтобы не искушать себя возможностью смотреть в глаза Троякому, бесконечно изучая отсветы, которые создавала в рубиновых глазах лампа.       – Вот оно что, – я услышала улыбку в его голосе, – Что ж, это многое объясняет,       – Он демонстративно громко встал и постучал по книге, – Я надеюсь, она придется вам по вкусу и утешит немного. Я ее купил еще до получения новостей и намеревался отправить вам почтой. После ужина жду вас в гостиной. Я хочу, чтобы вы изложили дело Фоссу и высказали свое мнение насчет произошедшего. Не затягивайте. Ночь еще молода, но вы истощены и нуждаетесь в отдыхе.       – Возможно, тогда следует вам изложить Фоссу дело? – едко спросила я, холодея от собственной смелости. Раньше бы я не посмела так говорить с Трояким, – для вас ночь более подходящее время.       – Возможно. Но ваши мысли на этот счет я изложить не могу, как ни хотел бы в них проникнуть, увы. Так что придется вам самой этим заняться.       – Раньше у вас таких проблем не было.       – Полагаю, эти годы не прошли бесследно ни для кого из нас. Приятного аппетита.       Он ушел. Я взяла в руки книгу.       “Призрак оперы”.       Замечательно.       – … Теперь к моим первичным выводам, – я закрыла записную книжку и подала ее Троякому. Стоя перед двумя мужчинами, занявшими кресла, разделенные крохотным столиком, я чувствовала себя как на своей защите вечность назад, в другой, буквально, жизни, – Начнем с очевидного. Без “крысы” провернуть исчезновение принцессы нельзя в принципе на мой взгляд. Даже если она совершила побег, ей все равно нужны вторые руки изнутри.       – Вы допускаете побег? – приподнял бровь Троякий. Я потерла переносицу под очками:       – Я мало знаю о той, какой выросла царевна, но, напрягая память, могу сказать, что в истории моей родины она осталась довольно… своевольным ребенком. Могла такой и вырасти. Брак же всегда связан с переживаниями и перспективами, которые девушка может желать избежать, – очень аккуратная формулировка, но вполне исчерпывающая. По крайней мере на мой взгляд. Троякий замер, глядя перед собой, но потом кивнул:       – Вынужден с вами согласиться.       – Если честно, побег – это хороший, оптимистичный вариант, – я села напротив мужчин, закинув ногу на ногу и взяв в руки чашку с уже остывшим чаем, – потому что если к нашему приезду ее не нашли, но она была похищена, то высока вероятность, что она уже мертва. Даже если получены требования о выкупе.       – Глупости говоришь, вороненок, – подал, наконец, голос Карл, – на кой убивать принцессу, потребовав выкуп.       – Таковы мои знания о жертвах похищения, – я развела руками, – Единицы переживают первые сутки. В ряде случаев требования выдвигаются тогда, когда жертва уже мертва, чтобы выиграть время, например. Тем более принцесса – это как ценное произведение искусства. В случае обычного похищения женщин и детей всегда есть шанс, что их похитили в целях плотских. Для себя или для продажи – неважно. Это плохо для жертв, но сохраняет шанс найти жертву живой даже спустя годы. хотя последствия для разума могут быть фатальными и всегда есть риски физических увечий. Но принцессу так похитить… Рынок должен быть, думаю, очень узким. Если только под заказ и стоить это должно изрядно за счет огромных рисков как минимум. Как и произведение искусства выпустить такую жертву в открытую продажу будет сложно и нерационально: красивых и юных женщин много, не зачем так рисковать? В общем, если это похищение, то на мой взгляд прицельное, но это не гарантирует того, что она жива. Побег оставляет более существенную вероятность этого.       Наступила тишина. Заговорил снова Карл.       – А ее не могла похитить семья женишка?       – Помилуйте, герр Фосс, зачем им это? – Троякий.       – Я не политик, дружище, я делец, – ухмыльнулся Карл, – И если бы я хотел подорвать репутацию вынужденного партнера, я бы сорвал поставку, организовав ограбление. И остался бы в плюсе: и товар, и деньги, и репутация у меня, а вот партнер остался на бобах. Только не бей вороненок, но если рассматривать девицу в таком качестве, то она не просто товар, а товар хрупкий, чья ценность заключается, в том числе, и в его новизне в известном смысле. Ее можно похитить, испортить и публично вернуть. Вот будет удар по репутации!       – А смысл? – я потянулась за сигаретами, но остановилась. Курить при Трояком казалось неправильным, – Это приведет к войне с высокой долей вероятности. Зачем еще одна война посреди Европы, когда эхо предыдущей не утихло.       – А это уже вы думайте. Я тут, по общему соглашению, чтобы ты не марала свои манжетики в крови, если что, – хмыкнул он и закурил. Ему-то ничего не жало это делать при носферату, подумалось мне с легким раздражением.       – В одном, к сожалению, герр Фосс прав, – отставив пустой бокал, сказал Троякий, – вероятность того, что в этом может замешана австрийская сторона есть. Это можно предполагать, исходя из того, у кого достаточно ресурсов для такого. И они, безусловно, с этой точки зрения, находятся в самой выгодной позиции.       – Что будет, если мы ее не найдем? – этот вопрос я хотела задать еще в Праге, но в кутерьме сборов не находила к этому возможности раз за разом.       – С вами двумя? Полагаю, что ничего. Выплатят установленную ставку, исходя из количества дней поиска. У меня риски выше, но тоже… выносимые. Скорее всего впаду в немилость, лишусь должности и буду вынужден на какое-то время покинуть Петроград, уединившись в лазаревском монастыре под Иркутском, – С тоном, которым говорил Троякий было что-то не так. Он был… гладким, ровным. Слишком спокойным даже для него. Я прикрыла глаза. Что-то с этим было не так.       – Я вам не верю, – наконец, сказала я, – не может провал в поисках сестры императора закончиться так. Должны быть последствия.       С полминуты мы смотрели друг другу в глаза, прежде, чем он чуть кивнул:       – Я изложил вам официальную позицию. Что случиться за ее пределами – мне неизвестно. Но моему департаменту случалось устранять исполнителей подобных поручений. В некоторых случаях – не только провалившихся. Дело не только в успехе нашей миссии, но и в том, что мы с вами сейчас осведомлены много больше, чем следовало. Таким образом, риски есть, хотя я и хотел бы от вас это скрыть, чтобы не тревожить попусту, снижая вашу работоспособность, от которой слишком много зависит. У вас, знаете ли, при всех достоинствах, есть дурная привычка приковывать свое внимание к худшему сценарию и доводить его до абсурда. Так что, надо думать, в своем разуме вы уже составили картину того, как вас казнят в застенках Охранного отделения, я прав?       Я сложила руки на груди и отвернулась.       Он был прав.       Карл же медленно встал, нависнув над Трояким горой. Тот тоже поднялся из кресла. Теперь в скромном пространстве вагонной гостиной стало особенно хорошо заметно насколько же они оба высокие.       – Какого же дьявола ты тогда ее в это втравил, кровосос?! – тихо, но чуть рыча, спросил Карл, не схватив носферату за грудки только потому что тот успел отшагнуть в сторону, – Что, кого не жалко не нашлось? Или то, что тебе на нее не плевать – было сказками, м?!       – Мозер, будьте добры, возьмите на поводок своего щенка и займитесь его воспитанием, чтобы он избежал разочарований в себе, – светским тоном обратился ко мне носферату, следя, однако, за дистанцией между ним и ликантропом.       – Что ты сказал?! А ну повтори!       – Оставь его, Карл, – тихо сказала я и Карл, к моему удивлению, действительно замер, – у Александра Георгиевича долг всегда будет выше прочего. Это для меня не новость. Если ему понадобиться пожертвовать всем ради этого, он это сделает. Боюсь, чтобы стать для него столь же священной я должна заключить брак с кем-то из Романовых. Желательно с Алексеем Николаевичем.       – Я очень сожалею, – Троякий сделал шаг ко мне и подхватив мою свободную руку невесомо ее поцеловал. Я покачала головой. Усталость становилась нестерпимой и их ссора дел не улучшала.       Карл развернулся резко развернулся к нам:       – Знаешь, куда засунь свои сожаления?! Что, папочка не научил, что нельзя…       – Нельзя?! – перебила его я, взвившись из кресла и проливая чай на ковер, – Ты, мать твою, тупо выгнал меня из дома посреди зимы потому что пересрал. Вот так делать нельзя! Тут я, по крайней мере, четко знаю чего ждать и все правила игры. Сначала корона, потом – все остальное. А твои решения всегда выскакивают как чёртик из табакерки и хрен пойми, чего ждать дальше. Сегодня “дорогая, давай ты переедешь ко мне”, а завтра “катись нахрен отсюда, пока ноги не переломал”? И все это из лучших, твою-то налево, побуждений! Ты же лучше знаешь, как мне жить! Так ведь будет, если у тебя вдруг возникнут проблемы с партнерами и надо будет меня спрятать срочно, да?! – я перевела дух и поставила чашку на стол, продолжив тише и спокойнее, – На самом деле ни на одного из вас я полностью положиться не могу. Но этот, – я кивнула на Троякого, – по крайней мере об этом не врет. В том числе и себе. Спокойной ночи, господа.       Не дожидаясь ответа я вышла, смаргивая выступившие почему-то слезы.