Яблоки Эдема

Королевство Италия, Неаполь, Ноябрь, 1923 года.

      Мне не понравилось ни то, с какой интонацией он говорил, ни то, что он говорил. А особенно то, что он спросил это по-русски. Да и то, что я никогда не слышала, чтобы он вот так говорил хоть с кем-то… Выводы напрашивались не самые приятные. Но отступать было во-первых уже поздно, а во-вторых раз уж я решила принять последствия, то менять это решение будет еще более стыдно, чем признавать свою неправоту. И может серьезно испортить отношения с обоими мужчинами, если мое поведение уже их не испортило.       – Я пришла извиниться, – начала я, прикрывая за собой дверь. Не хотелось, чтобы все слышали, как на меня кричат. Впрочем, все – это Лоренцо, синьорина Спенцо и Нюх. А еще их слуги. Ох. Лучше и правда приглушить это все. В том, что кричать будут, я не сомневалась. Не Александр, так Карл, – Я…       – Подумать только! Извиниться! Вы действительно думаете, что ваше поведение можно стереть извинениями? – Александр прервал меня со все той же желчностью. Я мотнула головой:       – Нет. Конечно, нет, – на самом деле я не знала так уж ли я была не права, ведя себя так как повела. Но и отстаивать свою полную правоту я сил не находила – совесть, обычно молчаливо позволявшая мне лгать, выкручиваться, манипулировать, подтасовывать факты, в общении с Александром просыпалась и восполняла обычное молчание стократно.       – Тогда объяснитесь, – потребовал носферату холодно. Вот это уже было больше похоже на него, но вместо спокойствия, я испытала раздражение. “А объяснения, значит, сотрут?” – хотела было спросить я не менее едко, чем он, но сдержалась. Тут, как ни крути, не права в первую очередь я. По крайней мере я. И надо иметь зрелость и смелость это признать. В конце концов, для этого я и пришла сюда.       – Там, внизу, в партере, были драуги, – начала я медленно говорить, пытаясь уместить в одну короткую фразу все, что произошло в опере, – Восставшие мертвецы, один видов, – пояснила я, – Те, которых Лаура отпустила по моему наущению под Копенгагеном. Я их сразу узнала, когда обернулась на крик. Они все-таки нашли своего убийцу и я сочла недопустимым… – пауза, – Не защитить посторонних людей от последствий моих действий, – в этот момент я верила в правильность моего поступка.       – Недопустимым! Подумать только! – в голосе Александра звучала злая ирония и я вдруг почувствовала себя снова школьницей, почти физически ощущая себя в темном пустом коридоре, освещенным только окном в его торце, которое, было забрано плотной шторой, а передо мной стоит завуч и отчитывает за отказ участвовать в очередном концерте или чем-то подобном. Тогда мне тоже было одновременно стыдно и не стыдно, – А оставить всю команду без второго мага было допустимо?       – Я отправила вместо себя Нюха, – возразила я.       – А следовало находиться там вместе с ним, – веско сказал носферату. И раздражение от этого только усилилось. Но я его сдержала. Опять.       – Я… – “я не думаю, что приди туда я, он бы без стал участвовать в этом без угрозы моей жизни”, хотела сказать я, зная Нюха куда дольше Александра и зная, каким личным правилам следовал бес. Но Александр не позволил этого сделать, снова меня перебив и перейдя, отчего-то, на немецкий из-за чего я не сразу поняла, что он вообще говорит.       – Вы – ходячая катастрофа, которая тормозит наш поиск. Вы… – начал Александр, надвигаясь на меня, и каждое слово ощущалось как пощечина. Карл кашлянул, собираясь что-то сказать и прочищая для этого горло, но Александр его остановил, – помолчите, будьте добры! – И снова обратился ко мне, – Ваша самонадеянность дважды ставила поиск под угрозу, отправляя нас по ложному следу. Вы постоянно тратите время на какие-то сторонние приработки, последний из которых едва не стоил вам жизни и только невероятное везение, которое я могу объяснить исключительно заступничеством высших сил, вас спасло. И теперь вы, в тот момент, когда должны быть на своем месте, отправляете вместо себя своего цепного беса, который считается только с вами. Царевна упущена. Карл ранен. Весь поиск под угрозой и теперь неизвестно, как все повернется, – он раздраженно вздохнул, стоя практически передо мной и глядя на меня сверху вниз. Возможно, он ждал, когда я сорвусь и отвечу ему.       Но я молчала. Не столько от смирения или страха, сколько ради того, чтобы не давать развития конфликту: мне тоже было что сказать, начиная с избитого “а я же говорила”. Молчание Александра ощущалось как вечность, но стрелки часов за его спиной едва сдвинулись на деление, когда он вынес вердикт, – Давайте сюда ваше пальто, снимайте чулки и ступайте во внутренний двор: будете стоять там на коленях, пока я за вами не приду.       Таким я Александра не видела, пожалуй, никогда. Не в общении со мной, по крайней мере. Как будто бы все его теплое, заботливое отношение ко мне утекло как вода сквозь пальцы и остался только тираничный господин. Он не кричал, но говорил хлестко, а слова о наказании произнес безразличным тоном, от которого мне стало не по себе. Но я была не только пристыжена, ощущая существенную правоту Александра, во многом зла на ту часть его обвинений, которую считала несправедливой. Где бы вообще был поиск вовсе, если бы не я? Как бы он собирался искать царевну, которую некроманты объявили мертвой еще в Кенигсберге? Как бы он справился с выслеживанием, если бы не мои “приработки”, которыми я покупала нам помощь?       Но в то же время… Я должна была, что уж тут, занять оговоренное место во время операции в опере.И мой выбор, хоть и был по совести, но не был сообразен долгу, действительно, вполне возможно, поставив под угрозу всех. И, хоть я и не была уверена, что от меня могла бы быть там существенная польза, но это меня не оправдывало.       Но это ощущение своей неправоты вовсе не гасил злости. Скорее наоборот. Она росла во мне и требовала хоть какого-то выхода. А вместе с ней во мне росла и обида на Александра: я от последствий его действий уже находилась под угрозой, я до этой ночи была единственной пострадавшей в ходе поиска, получив магическое истощение и пережив, по его милости, покушение. Благодаря моим связям мы сейчас находились в этом доме, а не где-то еще. И все равно одна моя ошибка просто перечеркнула все.       Входя в эту комнату я думала о том, насколько будет ужасно потерять их из-за моего выбора. Теперь я думала о том, что, возможно, стоит оставить их едва царевна окажется в руках носферату и мое дело будет завершено. По крайней мере Александра.       Я медленно, желая вызвать у Александра ответное раздражение моей неторопливостью, сняла пальто и резко, настолько, что прошлой мне это показалось бы невероятным хамством, бросила его в ноги носферату. Чулки легли сверху.       Уходила я, остро сожаления. что босые ноги не могут произвести и половины того эффекта, который создает стук каблуков.       Время тянулось как будто бы бесконечно. В том месте, куда я, не особо выискивая, встала на колени, на земле оказались мелкие камушки, врезавшиеся в кожу даже через ткань платья. Да и оно само, расшитое стеклярусом, добавляло боли.       Встань я на плиты, было бы, конечно, хуже. Встань я куда угодно на голые колени, то наказание стало бы пыткой гораздо быстрее, чем вышло сейчас. Стоять, однако, приходилось настолько неподвижно, насколько возможно.       Если ерзать, то будет только хуже.       Если не ерзать, то стоять просто тяжело.       За время моего наказания, лишенная какой-либо другой пищи для ума и движения, я успела уже сотню раз обдумать и свой поступок, и разные сценарии, пытаясь себя то оправдать, то, наоборот, унизить насколько это было возможно в принципе.       Чувствовала я себя в этот момент Доктором Стрэнджем, который просмотрел тысячи сценариев и увидел лишь один, где была возможна победа над Таносом.       Только в моем случае победы не было.       Была только острая и болезненная Двойка мечей, которую я познала во всей глубине и ужасе: что бы ты ни сделала, все равно будет плохо. Последуешь долгу – и могут погибнуть невинные внизу. Последуешь совести – выйдет так, как уже вышло. И все равно вина будет на тебе и от омерзения к себе никуда не деться.       Хруст гравия и шаги по плитам я услышала не сразу, погруженная в себя и свои размышления, бесполезную мысленную игру в пятнашки, в которой я пыталась выстроить идеальный сценарий этого вечера, в котором вышло бы перевезти на другую сторону и чертей, и монахов без потерь. И все же я их услышала и вернулась в реальность, не без напряжения к ним прислушиваясь.       Шаги были едва слышные, но я, уставшая от тишины и уже успевшая посчитать все трещины перед собой, ухватилась и за этот звук, который я обычно оставила бы без внимания. Шаги остановились за мной, но луну тень на меня ничто не отбросило.       Впрочем, к тому моменту я уже знала, кто это, привыкшая отличать людей друг от друга по звуку шагов, по скрипу ручки, по тому как поворачиваются ключи в дверях.       – Вороненок, – хрипло сказал Карл, – вставай, идем в дом. Простынешь же.       – Нет, – качнула я головой, чувствуя как пересохло горло и как царапают его слова, – Александр сказал стоять и ждать его.       Говоря это я, однако, не была уверена: выполняю я волю носферату или уже сама наказываю себя, проигравшая в этот раз сделку с совестью с ошеломительным для себя результатом. Но при этом, все еще злясь на Александра настолько, что хотела его здесь, хотела, чтобы он сам пришел за мной.       – Я с ним договорился и он тебя амнистировал, – Карл ухмыльнулся. Это было слышно в голосе, – Так что идем. Нюх там ужин тебе подготовил. Все, что ты любишь.       – Не буду я ужинать! – резко ответила я, снова почувствовав на этот раз себя так же, как когда мне велели убираться из дома за какую-то оплошность и я просидела во дворе, пока за мной не пришли и не позвали обратно домой уже глубокой ночью, – Я буду стоять здесь, пока Александр за мной не придет.       – Не вороненок, а ослица, – проворчал Карл и тяжело сел на землю рядом со мной, – Все уже, достаточно себя наказала. Чего дальше-то себя мучить?       – Как будто бы ты не злишься и не считаешь, что я не права, – едко ответила я, избегая смотреть на него, покрытого порезами, – Как будто бы твои наемники такого работничка простили и повели бы кормить плюшками с чаем.       – Если бы так поступил кто-то в моем отряде, то, пожалуй, его бы грохнули свои же, – протянул Карл, – Но ты другой разговор. Такую как тебя вообще вряд ли бы поставили в такую операцию.       – Такую как я? – я, не удержавшись, все-таки посмотрела на Карла, вопросительно подняв брови. Карл какое-то время смотрел мне в глаза, а потом ухмыльнулся:       – Ты одиночка, вороненок. Плохо работаешь в команде, если не управляешь ей. И чем больше команда, чем плотнее контакт, тем хуже твоя работа. Я уверен, будь ты одна в театре со своим бесом, то все бы прошло без сучка и задоринки и сейчас царевна бы сидела в комнате, ожидая отправки на родину. Или надо было оставить тебя вовсе дома под охраной как особо ценный кадр: магов там и так было больше, чем следует, – он потер один из порезов на лице, – Ксандр, конечно, кипятиться будь здоров, но уже не так уж сильно и, думается мне, что на себя, а ты просто попала под горячую руку и оказалась крайней. Так что…       – Ты сердишься на меня? – спросила я невпопад. Меня это беспокоило с того самого момента, когда я поняла, насколько я была неправа.       – За это? – удивился Карл и потянулся за сигаретами, – Нет, – он сделал паузу, закуривая, а потом продолжил, – Я был даже рад, когда понял, что ты не придешь потому, что вышло по моему – я все хотел, чтобы мы тебя оставили за пределами захвата. Не обязательно было оставлять тебя дома, но и тащить в мясорубку... Будь моя воля, ты знаешь, ты бы сидела там, где даже порезаться нечем. А эти порезы – мелочь. Бывало и хуже. А вот за что я сержусь и на вас обоих, и на себя, что мы все забыли про их мага. Подумали бы о нем – не было такого фарша. Ты только подумай – он у моего лица разбил плафон от лампы! Я даже не знал, что вы так умеете. Ну что, пойдешь все-таки?       – Нет, – мотнула я головой.       Карл встал и положил мне на плечи свой плащ:       – Пойду я за кровососом, – и добавил, ворчливо, – Говорил же ему, что сбагрить на меня не выйдет, – я, не сдержавшись, издала смешок.       Карл ушел. Снова наступила тишина. Я, немного постояв в плаще, из упрямства сбросила его. Но очень быстро об этом пожалела – не начинало становиться холодно. Дрожь пробирала сильнее, а тонкое платье не грело вовсе. Темный силуэт Александра я, поглощенная попытками согреться, не заметила вовсе, пока он не навис надо мной, подхватывая под мышки и поднимая, вместо того, чтобы предложить руку, чтобы помочь подняться. Оглядевшись и посмотрев на мое лицо, Александр завернул меня в плащ Карла и, подняв меня на руки, понес в дом. Протест, обычно вырывавшийся помимо воли от страха высоты, застрял у меня в горле. Я зажмурилась, стараясь не думать о том, насколько я сейчас далеко нахожусь от земли.       Стол, на который меня усадил Александр, был для меня высоковат и сама бы я на него с пола запрыгнуть бы не смогла. Но он был в самый раз для того, чтобы Александр мог обработать мои ссадины на коленях, кровоточащие лишь слегка, но весьма болезненные и напоминавшие о себе при каждом шаге. За все это время он ни сказал мне ни слова. Я ему – тоже. Старалась сохранять тишину даже когда ссадины щипали, заставляя дышать глубоко, чтобы преодолеть эту боль, слабую, но длительную и неприятную.       Наконец, бросив ткань, которой Александр вытирал руки после нанесения заживляющей мази, себе под ноги и сев в кресло стоявшее напротив меня, он спросил:       – Что надумали, пока были в саду? – звучал он в этот раз спокойно. Как будто бы и правда гнев выкипел, оставив только усталость. Я подняла на него глаза, но ответила не сразу, выискивая в его чертах лица что-то, что могло предвещать дурное. И, не найдя, все-таки заговорила:       – Что идеального выхода не было, – это был главный вывод, сделанный после всех размышлений, но были и другие, – Что я была бы неправа в любом случае. А, значит, надо было выбрать своих.       Своих – это Лоренцо, Александра и Карла. Ради их благополучия я должна была выбрать следовать плану. Потому что они – та самая своя рубашка, которая ближе к телу. В конце концов, у меня не так много здесь близких и они – моя единственная семья, которая у меня тут может быть. И я перед ними виновата.       – Хороший вывод, – он обвел меня взглядом, но не тем горячим, от которого внутри все переворачивалось, а скорее изучающим, – Вас должно утешить, что и себя я правым не считаю. Я был груб и поспешен в выводах. Это было ошибкой, свойственной скорее Ясперу, чем мне. И я вынужден с ним согласиться, что неверно распорядился как вашим ресурсом, так и теми ресурсами, которые оказались вашими усилиями в моем распоряжении, – он встал и подошел ко мне, остановившись в паре шагов от меня, глядя мне в глаза, – Я одновременно зол на вас и горжусь вами. Зол, потому что вы поступили самовольно, хоть и смягчили ваше поведение отправкой к нам беса. А горд – потому что я вижу, что вы не испугались ответить и за свой поступок в прошлом и за его последствия в настоящем.       – Мне все-таки уже тридцать… четыре? – я криво улыбнулась, мысленно подсчитав в голове: попала я сюда в полные двадцать три в девятьсот тринадцатом. То есть той зимой было десять лет как я здесь, а настоящий день рождения у меня летом. Да, мне тридцать четыре. Невероятно, – К этому возрасту было бы странно не научиться отвечать за содеянное, – и покачала головой.       – Вы удивитесь, как много тех, кто и будучи в несколько раз вас старше эту науку не освоили, – наконец, он перестал хмуриться и чуть улыбнулся, – К тому же, подумайте, насколько я вас старше. Мне позволительно думать о вас, временами, как об очень юной девушке, которая только учится жить, – сказав это, он стал серьезнее и мрачнее, – однако, я надеюсь, что в будущем ваши приоритеты будут более дальновидными и вы будете лучше соблюдать сторону.       – Вы знаете, что я соблюдаю сторону. Даже если это, по моему мнению, несет определенные риски для меня, – теперь нахмурилась я. Мы оба знали, о чем я говорю.       – Знаю. И все же я огорчен. Пострадал Карл…       – Ах вот в чем дело, – я заулыбалась. Как мы с Александром и Карл все-таки по-разному воспринимаем его ранения в этом деле!       – Не только, – возразил Александр, – Я успел подумать худшее и относительно вашей судьбы, когда вы не явились: все же вы были в обществе незнакомого мне носферату, который ведет дела с мафией, а вы слишком осведомлены об их делах в регионе. Все это могло дурно закончиться. И само ваше поведение тоже было достойным всякого осуждения. Избегайте этого впредь, – он помолчал, – У меня было время обдумать произошедшее. Все же то, как сложились события, может пойти нам на пользу.. Вы – по-прежнему темная лошадка. Это можно будет использовать в будущем.       – Меня довольно просто отследить и связать мои личины друг с другом вплоть до моего появления в Петрограде в девятьсот двенадцатом, – покачала я головой.       – Вы слишком хорошего мнения о них, – улыбнулся Александр, – Возможно, на вашей родине можно так сделать. Но у нас… У нас можно за жизнь сменить десяток личин и быть узнанным только по личным архивам после смерти. Сейчас, конечно, сложнее, но трем беглецам, занятым своим выживанием, не до того, чтобы наводить справки о вас. Для этого нужны упорство, серьезная мотивация, высокая информированность и существенные ресурсы.       – Я видела мага в их ложе, – Я не знала, говоря это, чего в этой фразе больше: вины за то, что не поставила в известность своих, не подумав, или же уверенности в том, что у них есть ресурсы для того, чтобы меня отследить, лишив привилегий темной лошадки еще до того, как мы ими воспользуемся.       – А я видела за вашими спинами еще нескольких носферату, – понял меня отчасти Александр, – Не берите на себя более необходимого. Вы делали свое дело и сделали его, не буду миндальничать, дурно. Но то ваше дело. Я свое тоже сделал, буду честен, не слишком-то хорошо, привыкший к другим возможностям. Но все это уже неважно за пределами выводов для дальнейшей работы. Я не собираюсь вас утешать и убеждать в вашей безгрешности. Вы совершили ошибку, которая чудом не повлияла, как я вынужден согласиться с Карлом, на общий ход событий. Так что она скорее идейного толка. Но оттого не менее существенная. И, все же, я уверен, что еще до исхода года вы покажите, что осознали ее и более не допустите.       – Да, – кивнула я, расслабляясь.       – Обещаете? – он провел пальцами по моей щеке снизу вверх, убирая выбившуюся прядку за ухо и улыбаясь так, как будто и правда мне все простил.       – Обещаю, – я кивнула и прижалась к его ладони, холодной и гладкой. Он коснулся губами моего лба и удовлетворенно кивнул:       – Тогда вам нужно переодеться во что-то потеплее и пойти ужинать. Иначе Карл ляжет спать не только без меня, но и без вас. А этого бы мне не хотелось сегодня.       – Вы хотите, чтобы мы теперь спали все вместе? – удивилась я, ощущая, как краснею от одной мысли, что снова буду спать между ними. Она одновременно смущала и согревала меня.       – Я нахожу это приятной отдушиной в эти мрачные времена. А вы? – приподнял он бровь, – или вас смущает общество нас обоих настолько сильно?       – Несмотря на то, что я вас обоих подставила? – задала я вопрос, который меня беспокоил и одновременно позволял избежать развития беседы в том русле, куда его, похоже, решил направить Александр.       – К сожалению, несмотря на это, – улыбнулся он без малейшего читаемого сожаления, – Я на вас злюсь, но все же хотел бы уснуть, слушая то, как сочетается запах вашего парфюма и вашей крови. В пользу чего, если не секрет, вы отказались от яблок?       – Сегодня это было имбирное печенье, – я уткнулась лбом в плечо Александра, чтобы ему был лучше слышна уже порядком угасшая композиция, – У меня теперь много парфюма. Меньше, чем дома, но лучше по качеству.       – Обязательно сравним наши коллекции в Петрограде, – он приобнял меня за плечи, прижимая к себе. Находиться в его объятьях было невероятно уютно и успокаивающе, несмотря на то, что они не грели.       – Разве у вас есть что-то, кроме гиацинта? – удивилась я, вдыхая удушающий цветочный аромат.       – О, вы будете удивлены, – и в его голосе была улыбка.       Тот вечер и следующий день мы провели, приводя в порядок себя и дела. Лоренцо распрощался с нами после обеда, сославшись на необходимость продолжать работу над переговорами с Возлюбленными Ран Христовых: я не могла остаться, а это значило, что им с синьориной Спенцо следовало изучить всю ту литературу, которую я рекомендовала и сделать это быстро, чтобы все прошло должным образом. Так что к вечеру мы остались дома снова вчетвером.       – Они все-таки едут в Париж, – заключила я, глядя на карту, разложенную на обеденном столе и придавленную опустевшими тарелками после нашего с Карлом ужина. Точка, обозначавшая царевну, двигалась несомненно в сторону Франции, по дороге, являвшейся кратчайшей для поездки в Париж, – Впрочем, они, конечно, могут остановиться где-то еще, а в Париж приезжать в отдельные дни.       – Это не может быть ловушкой? Как в прошлые разы? – напряжения в голосе Александра почти не было, но я услышала в нем закономерное недоверие. Как бы мы не старались забыть о моих ошибках в поиске, все равно ситуация в опере подняла вопрос о моей компетентности с новой остротой. По крайней мере. мне так казалось.       – Нет, – я постучала по карте ногтем, – Тогда бы точек в движении было бы две или больше. В этом и был смысл последних изменений, внесенных мной в эту карту. Едут они, кстати, довольно быстро. Интересно почему?       – Твои приятели организовали за ними погоню Цель которой их упустить, чтобы они расслабились. Так что сейчас они уносят ноги, пока мы тут пьем чай и решаем, что делать, – Карл растянулся на диване, прикрыв лицо шляпой, но сейчас приподнял ее и из ее тени сверкнул желтый глаз, – что, кстати?       – То, что и хотели: едем в Амстердам, – я постучала по другой горящей, но другим цветом, точке, – Так они решат, что мы, упустив их, поехали по ложному следу.       – Зачем? – удивился Карл, – Можно просто сразу ехать в Париж, да еще и их обогнать, если сесть на дирижабль.       – Когда я училась у себя на родине, – начала издалека я, – мне иногда надо было вместо учебы съездить по своим делам, но так, чтобы родители не поняли. В том числе требовалось соблюсти очень строго время отбытия и прибытия, чтобы они решили, что все по-настоящему. Тут то же самое. Важно соблюсти расписание, чтобы они были уверены, что мы их действительно потеряли и расслабились. И учесть возможность того, что у них есть возможность проследить за местоположением Александра. Так что лучше, как и я, в студенческие годы, либо рассчитывать точно время, либо воспроизводить маршрут. Выставка начинается все равно только через месяц.       Торопиться туда прибыть нет смысла: при условии, что их минута славы в самом начале и сразу после они уедут они туда должны прибыть за пару дней до начала и уехать по крайней мере на следующий день после. А в самое начало ставят тех, у кого есть мало-мальски громкое имя. Как и в самый конец. Значит, его показ должен быть где-то в двадцатых числах и лучше создать все условия, чтобы они не отменили свое участия в выставке. Для этого мы и должны достоверно остатать, следя за ними издалека, – заключила я и почувствовала, как мне становиться нехорошо. Двадцатые числа – это Рождество. А на следующий день после Рождества я могу лишиться души. И магии вместе с ней, – Александр, этот маг…       Александр покачал головой:       – Карл прибыл на место первым и единственный, кто его видел. Я тоже надеюсь, что это Распутин, но я не думаю, что нам может так везти. Вы уверены, что нам не стоит разделиться, как я предлагала ранее?       – Уверена, – и все-таки сказала то, что следовало, – В Амстердаме, в Башне, я свяжусь со своим деканом, чтобы поговорить про контракт. Я вижу потенциал к спасению, но мне нужен более опытный и свежий взгляд.       – И что это за потенциал?       – Там написано – что всего дороже. А я – кто. При этом душа, хоть и считается инфернальным правом за предмет, в отличие от целестиального, но тем не менее им же считается, что одна персона не может дорожить душой персоны, а не ей самой за исключением того случая, когда активно предпринимаются усилия для спасения души. Исповедь и статус крестного не в счет, особенно с учетом наших фактических отношений. Следовательно предъявить права на мою душу, с моей точки зрения, демон не имеет права. Но надо послушать герра Розенкрейца, – и не смогла удержаться от едкого, – Вдруг я слишком самонадеянна в отличие от вас, заключившего этот контракт.       Александр скривился как от зубной боли. Карл издал смешок.       Я вдруг ощутила, как перегнула палку этими словами и села на стол так, чтобы видеть их обоих. Пришло время поговорить обо всех наших неурядицах, возникших друг к другу. Сейчас была к этому возможности и сейчас, как мне казалось, это было особенно необходимо: если мы так плотно сели на хвост царевне, то в решающий момент мы должны быть друг в друге уверены и не держать обид.       – Послушайте, – начала я, ощущая желание отмотать свое решение назад, но все же продолжая говорить, – Я хочу извиниться. За все. Александр, – я повернулась к нему, встретившись с ним взглядом, – мне очень жаль, что я сбежала из Вены, не оставив про себя никаких сообщений. И что после тоже ничего о себе не сообщила. Это было плохо и незрело. Как и то, что я сделала здесь, в опере. Так тоже себя не ведут. Я надеюсь, что вы сможете меня простить. Карл, – я перевела взгляд на него, – У нас с тобой очень сложные отношения и не очень хорошая история знакомства, но я тоже поступала по отношению к тебе не слишком хорошо. Я прикарманивала сдачу, когда ты вел дела с деревней. Грубила тебе и мешалась под ногами. Тростью тебя ударила вон. Поставила под удар в опере. Так тоже себя не ведут. Прости, пожалуйста, – я обвела их взглядом, пытаясь понять, что они думают о сказанном мной, – Здесь и сейчас я хотела бы провести взаимовычет обид и дальше двигаться уже с чистой совестью у каждого из нас. Я не буду скрывать: я злюсь на каждого из вас: на тебя, Карл, за то, что выгнал, молчал годы, а потом появился как чертик из табакерки, уверенный, что я буду жить с тобой как ни в чем не бывало. На вас, Александр, за этот ужасный и унизительный контракт, по которому я могу лишиться во второй раз всего, чтобы потом горько тратить ваши деньги, убеждая себя, что это достаточная компенсация, – я вздохнула, – но сейчас я хочу, чтобы мои вы простили меня, а я простила вас, сделав все это памятью, а не чем-то большим, что будет определять наши отношениях. Потому что пока что я хочу и дальше быть с каждым из вас, но, боюсь, эти старые счеты будут портить нам кровь еще годы, если мы не спишем их в утиль сейчас. Что скажите?       Карл, пока я говорила, сел и последнюю минуту смотрел на меня очень странным взглядом. Таким, какого я никогда не видела..       Александр хмурился, глядя на меня и молчал.       – Язык у тебя все-таки во всех смыслах подвешен, что надо, вороненок, – наконец, сказал Карл, – И знала бы ты, насколько мне класть на те гроши, которые ты прикарманила. Прекрати маяться дурью и делать из мелочи конец света. Ну продолбалась и продолбалась – с кем не бывает в твои-то годы, – он фыркнул, – И если это, – он перебрал замотанными пальцами, – может отправить на свалку твою злость на то, что я тебя прогнал и все такое… Что ж, я могу пойти и расхерачить тебе руку и посильнее. Или позволить это сделать тебе, – и широко улыбнулся, – Только, чур, тогда с бинтами вокруг будешь прыгать ты.       Я перевела взгляд на Александра. Тот сел напротив меня и скрестил руки на груди:       – Ловко вы все подвели, – он одобрительно кивнул, – Как ни крути, но риск, который создал для вас весомее отсутствия вашего вклада в общее дело в опере. И с какой стороны ни посмотри, рисковать вами, заключая контракт, я не имел права. Но я проявил самонадеяность и вот уже вы делаете выбор в пользу общего дела, совестя меня. После того, как я за это же грубо отчитал вас. Хороший ход. Что ж, – он нагнулся ко мне, – я не верю, что вы справитесь со своим гневом просто усилием воли. Что вы не будете меня до конца жизни винить в вашей, пусть даже и временной, беспомощности, если мы не справимся и вам придется обращаться к одному из наших планов. Однако, я верю, что вы не без удовольствия придете днем в мои покои и убьете меня. Или попытаетесь. Что в любом случае форма самоубийства, – он кивнул какой-то своей мысли, а губы его, перед тем, как он продолжил говорить, растянулись в жесткой улыбке, – И все же я готов попытаться сменять свое прощение в отношении всего того, что было мне не по душе в вашем поведении на ваше – в отношении моего грандиозного фиаско с контрактом, – он сделала жест ладонью, подзывая меня, – Идите сюда. Скрепите ваш мир с каждым из нас поцелуем и обсудим наши планы насчет Амстердама.       Даже в Италии в ноябре солнце теряет свой жар. Поэтому играя на волнах, оно не доставляло мне мучений, когда я сидела на балконе, гадая на таро. Рядом лежал блокнот с записью годового расклада, а сами карты не разлетались только потому что н них было наложено заклятье, не позволявшее этого       – Джек, – тихо окликнул меня Нюх возникнув за спиной с чашкой кофе на подносе. Рядом с ней стояла стопка апельсинового ликера. Мы выезжали в ночь, за рулем первым сидел Александр и я могла позволить себе немного алкоголя, – к тебе Джузеппе Д’Онорио. Он внизу.       – В гостиной? – чуть повернулась я к бесу.       – Нет, у дверей.       – Так пригласи его в дом, а я сейчас спущусь, – я забрала у Нюха поднос и бросив на кофе заклинание, мешавшее ему остывать, надела стоявшие рядом со столиком туфли, которые сбросила, не желая утомлять ноги перед долгой дорогой.       – Он хочет, чтобы ты сама спустилась, – покачал головой Нюх. Это было что-то новенькое и я поспешила вниз.       “Крестный отец” стоял, опершись спиной на свою машину и читал газету. Отсутствие охраны меня не удивило: весь квартал был наводнен его людьми, охранявшими этот дом и здесь синьор Д’Онорио очевидно чувствовал себя вполне безопасно. Увидев меня, он отложил ее на крышу машины и шагнул ко мне. Я протянула руку для поцелуя.       – Как вы ее переживаете? – спросил он, когда мы закончли с приветствиями, а Нюх замер за моим плечом, переводя словам мафиози, – Мне доложили о неудаче в опере и, могу предположить, что для вас это более, чем неприятно.       – Я в ярости, но, в остальном, лучше, чем следовало бы, – улыбнулась я, ожидая оглашения цели визита, – благодарю за беспокойство. Мне весьма лестно ваше участие.       – В таких делах главное не опускать руки, поверьте мне, – улыбнулся мафиози, как будто действительно приехал меня проведать и приободрить, – Прогуляемся? – он кивнул в сторону церкви, которой заканчивалась улица. Я кивнула. Конечно, особые разговоры лучше вести так, чтобы было меньше свидетелей. Например, на ходу. Отойдя шагов на двадцать, он заговорил снова, – Думаю, вы, как мы, эти дни обдумывали причины нашей неудачи. Я сделал некоторые выводы и хочу заверить вас: те, кто пропустил присутствие мага поблизости от ваших дел, столкнуться с последствиями.       – Мы знали, что он должен быть поблизости. Но в прошлом он не был замечен и мы забыли вовсе, что его надо учитывать. Так что не думаю, что это вина ваших людей. Если вы, конечно, не хотите найти крайнего, – ой, как грубо. Зря я так, – То есть, простите, я имела ввиду… Но Д’Онорио только засмеялся:       – Вы слишком милосердны и горячны. Ваша осведомленность и работа моих верных – вещи не взаимосвязанные. Вы могли о нем не знать вовсе или считать его отошедшим от участия в ваших делах. Или проверить нашу благонадежность. Это было бы вашим правом, учитывая то, что мы раньше не вели дел друг с другом. Задачей же наших людей было узнать все о ваших делах и доложить вам. Они не справились. Сыграло ли это ключевую роль в вашей неудаче? Одному Господу известно. Но все влияет на все. Уж вы-то должны это понимать.       – Вы пришли меня утешить? – приподняла я брови.       – Вас это удивляет? – уголок его губы дернулся в намеке на улыбку.       – Вы слишком крупная фигура для того, чтобы лично для такого являться. Вы могли отправить синьора ди Пьетро или ограничится запиской, – покачала я головой.       – Но и вы – не пешка, – он помолчал, – Впрочем, вы меня раскусили. Я пришел вас не столько утешить, сколько поблагодарить. Ваше участие в событиях в Салерно не только сохранило многие жизни, но и, что важнее, дало нам многие возможности, которые до этого могли быть только мечтой. И, раз уж мои люди не справились со своей работой, то вы заслуживаете своего рода неустойки. Руку, пожалуйста, – я протянула ему ладонь и в нее легло что-то холодное, похожее на бусы. Не глядя я их покатала в руке, перебирая. Четки. Это были четки. Я вопросительно посмотрела на мужчину и синьор Д’Онорио не заставил долго ждать пояснений, – По всей Европе и в некоторых штатах Америки есть ателье “Лантано”. Весьма хорошие. Шьют, в основном, на мужчин, но есть у них и что предложить дамам. Если вам потребуется помощь – в разумных пределах, конечно – то можно туда прийти и сказать, что ищите такие же для кузины Изабель и платье для крестин ее дочери. О. – Соразмерно ли это? – спросила я, пряча четки в карман платья. Понадобиться мне такая помощь или нет, лучше иметь возможность к ней обратиться, чем не иметь.       – Если все пойдет так, как я хочу, то мне, чтобы быть в ладах с совестью и не иметь долгов, придется вам еще проценты платить до конца, по крайне мере, моей жизни, – из-под добродушной маски выглянуло в этот момент нечто иное, нечто, позволявшее понять, как он стал, кем стал, – Идемте, пока ваши друзья снова вас не потеряли.       У дома нас ждал Карл, мрачно курящий, уперев взгляд в газету на крыше машины. Когда он увидел меня, либо его посветлело. А потом его взгляд перешел на Д’Онорио. На лице отразилось недоумение, сомнение, узнавание, а потом он едва не закричал:       – Старый пройдоха! Жив еще! – и в три шага одолев расстояния между нами, сгреб в охапку мафиози, заговорив с ним на итальянском, но этого Нюх мне уже не переводил, оттянув меня в сторону. Мафиози с минуту стоял как вкопанный, слушая Карла, потом отстранился, сделал какой-то жест в сторону и я заметила, как в тени домов шагнули фигуры. Похоже, Карл не схлопотал пару пуль по чистой случайности. Д’Онорио сделал пару шагов назад, чтобы вглядеться в лицо Карла, который снял шляпу и очки, широко улыбаясь с радостью человека, получившего лучший в своей жизни подарок на Рождество.       – Карл, – наконец, сказал мафиози. В его взгляде читалась оторопь. Как будто он увидел призрака. Карл обнял мафиози за плечи и повел в дом. Я осталась стоять, недоуменно смотря вслед, а потом махнула рукой Нюху:       – Идем пить кофе. Похоже, это надолго.       Спустя два часа, когда чемоданы были уже готовы и спущены вниз, а кофе выпит, дом покидал и Д’Онорио. Вниз его провожала я, поскольку Карла потребовал к себе Александр на какой-то приватный разговор.       – Мы воевали вместе с бурами, – сказал вдруг Д Онорио, – Незадолго до резни МакКина мне пришлось вернуться в Италию, а Карл остался. Я думал все эти годы, что он погиб вместе с остальными.       – Он говорил, что думает над переездом в Италию, – вспомнила я, – Это связано с вами?       Д’Онорио медленно кивнул:       – Полагаю, что да. Я был бы счастлив пополнить им свои ряды, но, думаю, у него найдуться дела в другой части мира теперь, – он, с хитрой улыбкой, бросил на меня взгляд, но в подробности вдаваться не стал.       Мы вышли.       Пройдя мимо машины, на которой, похоже, приехал, он, попрощавшись со мной, пошел вниз по улице, к ди Пьетро, который стоял около другой, готовой открыть синьору Д’Онорио дверцу..       – А… А как же?... – Я беспомощно махнула на ту, на которой приехал Д’Онорио. Она загораживала выезд для нашей и это было не очень смешно, учитывая то, что мы должны были вот-вот уезжать. Я поспешила следом, чувствуя растерянность.       Мафиози обернулся. Я остановилась.       – Это, – кивнул он на брошенную им машину, – вам. Не хочу, чтобы это немецкое убожество развалилось в какой-нибудь весьма ответственный момент и подвело вас.       – Я не уверена, что выйдет его вернуть в целости, – покачала я головой.       – Его и не надо возвращать. Наслаждайтесь, – он собирался уже сесть в машину, но замер и снова повернулся ко мне, – Вы это и так знаете, но некоторые вещи молодые лучше помнят, если слышат это от кого-то другого, – пауза, – Маги всегда были особенными даже среди подобных вам. Даже ваши ошибки могут быть боговдохновлены, а у ваших судеб всегда особый в своей красоте рисунок.       – Мне это известно, – хмурясь ответила я. Мафиози улыбнулся:       – Разумеется. Но помните ли вы, что из этого следует?       – Что надо вовремя поймать ритм мира и действовать сообразно нему.       Он кивнул:       – И что вы те, кто, попросив помощи у небес, имеют более прочих, шансов ее получить.       Дождавшись, пока каморра уедут, я тихо позвала:       – Нюх?       – Да? – бес появился сразу, как будто только и ждал меня.       – Не верю я дарам данайцев, – я чуть дернула подбородком в сторону машины, оставленной нам мафиози, – Обыщи ее на предмет любых неприятных сюрпризов и избавься от них на свое усмотрение.       – Будет сделано, – широко улыбнулся бес.       Отъезд откладывался еще на час.       Впрочем, мы в этот раз не торопились.