Яблоки Эдема

Королевство Нидерланды, Амстердам, ноябрь, 1923 года.

      – Андреа Фосс? – быстро взяв себя в руки, я приподняла брови, изображая недоумение, – Знавала я одну Андреа, но фамилия у нее, вроде, была другая, если мне не изменяет память. Но полно обо мне! – подхватив фрау Клаус под руку, я повела ее вдоль канала: мне было необходимо перехватить инициативу в разговоре и задавить эту женщину речью, чтобы хотя бы отложить решение этой проблемы: мне надо было не только переварить этот неожиданный удар, но и посоветоваться со своими мужчинами. Можно было, конечно, и без них обойтись. Но, раз у меня была возможность обратиться к ним за помощью, то было бы глупо ей не воспользоваться: все-таки, эта ситуация не просто выглядела как проблема. Она ею была. И весьма значительной. Хотя бы потому, что я была к ней откровенно не готова. В отличие от проблем с Александром, например. Поэтому сейчас я старалась продемонстрировать максимум дружелюбия, которое заронило бы зерно сомнения в том, что я в принципе способна на убийство, – давайте вы мне расскажите, что это за Андреа Фосс такая и почему то, что я на нее похожа, делает меня для вас такой злодейкой – я же вижу, как вы на меня смотрите! Может быть, я смогу вам помочь. Все-таки я столько времени посвятила поиску пропавших без вести, а сестрам по горю надо помогать, у нас так принято! Знаете, как мне больно от того, что я так и не смогла похоронить своего пана Левандовского? Столько лет прошло, а до сих пор больно! При Вердене был такой хаос, что абсолютно невозможно было вернуть тело домой. Потому я и посвятила себя поиску пропавших. Мария рассказывала вам об этом? Бедняга пан Левандовский так хотел отвоевать свободу своей страны у Российской Короны! И что из этого вышло для него? А ведь я ему говорила об этом, но толку!       Поначалу мне показалось, что все получается в лучшем виде. Роберта прошла со мной несколько шагов и я уже подумала, что смогла ее утопить в своей речи, как это происходило обычно и как мне было необходимо, но вдруг она вырвала руку и резко остановилась, заставив инерцией развернуться меня к себе. Встретившись со мной взглядом, она отчеканила:       – Андреа Фосс убила моего мужа, настоящего австрийца и верного солдата своей Короны. И ни вы, вышедшая замуж за поляка, ни ваш муж не должны даже касаться меня или памяти моего мужа. Даже если я обозналась, я не буду за это извиняться или принимать вашу помощь. Только вот помощи запятнавшей себя таким браком шлюхи мне не хватало!       Мое лицо вытянулось в неподдельном изумлении. За годы в этом мире я слышала много дурного в свой адрес. И шлюхой меня успели назвать не раз, но почему-то именно сейчас я оказалась не готова к этому. Было что-то вопиюще неправильное в том, что кто-то из Вдовьего Общества так говорит в принципе. Но еще более неправильно было то, что это оскорбление было адресовано сестре по горю. Точно так же, я находясь почти все время в среде очень образованных магов, чья ксенофобия была почти отсутствующим явлением, и носферату, которые, в основном, считали более важной духовную принадлежность, чем национальную, забыла, что это не то время, когда такой риторике надо удивляться.       И потому ощущала себя так, как будто бы со мной заговорил мусоропровод.       – Роберта! – ахнула Мария, сразу побледнев от шока. У нее были свои причины чувствовать оторопь не меньше меня: в Обществе было не принято делить вдов по подданству мужей. Если сама женщина была австрийкой, а муж воевал на стороне Австро-Венгрии, то уже был не важно, был ли он иностранном легионе или нет. И было невежливо говорить так, как говорила Роберта, а потому Мария явно запаниковала, не зная, как разрешить эту ситуацию. К счастью, я быстро сориентировалась, снова взяв себя в руки, и вежливо улыбнулась:       – Это ваш выбор – принимать или нет мою помощь. Но я вынуждена просить вас принести мне извинения. Их отсутствие извинений вынуждает меня вынести на обсуждение вопрос о вашем членстве в Обществе: ваша риторика противоречит его внутреннему укладу.       И это будет первый такой прецедент с первого года существования Общества. Тогда, в самом начале, было много конфликтов, которые и стали причиной появления правил. Но это было так давно, что казалось прошлой жизнью.       Жизнью, в которой я ощущала хоть какое-то моральное право быть среди вдов. Теперь же, глядя на Роберту, я подумала, что, возможно, пора Общество покинуть. Слишком уж остро сейчас ощущалась моя чуждость этим женщинам после двух месяцев погони за царевной.       Так бывает, когда пытаешься надеть платье, которое носила в школе в надежде ощутить себя снова более молодой и, как следствие, более беззаботной. Но из этого никогда ничего не получается       – Сначала докажи, шлюха, что ты – не Андреа Фосс и что это не ты перерезала горло моему Фридриху, солгав ему, что ты от командования! – сквозь зубы бросила Роберта.       Опа! Я внутренне подобралась. Это было уже чем-то новым. Чтобы узнать про мою ложь о командовании нужно было сделать одно из двух: прочитать мой протокол, который хранился весьма защищенным образом в Праге, или же обратиться к некроманту, чтобы пообщаться с покойным лично. Но я отлично помню, как перерезала горло ему! Он не должен был иметь возможность говорить. Как же тогда она узнала такие подробности? И как узнала, как я выгляжу? Вопросов было слишком много. И все они были обещали чудовищное количество неприятностей, на которые у меня не было ни времени, ни сил.       – Да что ты такое говоришь, Роби! – замахала на вдову Клаус Мария, пытаясь ее утихомирить, – Санни и мухи не обидит! Она очень добрая и нежная, всегда соглашается присмотреть за детьми и поговорить со старшими девочками о том, о чем мамочки стесняются, а уже пора! Идем-идем, – она подхватила Роберту под руку, – у тебя такие нежная душевная организация! Тебе нельзя волноваться! Да еще так сильно! – и попыталась оттащить Роберту, но та осталась стоять на месте. Теперь ее черты лица, мимика, осанка читались иначе. Я ощутила с ней некоторое родство, глядя как будто в зеркало и ощущая почти физически едва уловимый, легкий, ореховый аромат, которым парфюмировали господские комнаты в доме Александра. Как будто бы я снова работаю на него. Это был призрак того, что родство, которое я ощутила с Робертой, было родством профессиональным. Которое, как и в королевской семье Амбера, приносило только беды всем, кто в нем состоял.       Агенты разных стран никогда не станут подругами.       И никогда не смогут прийти к мирному урегулированию тех проблем, которые лежат между ними и которые были порождены их службой.       Даже если их она давно окончена.       Потому что действительно бывших агентов не бывает.       И потому что за каждым агентом стоит нечто большее, чем личная история каждого: за каждым стоит история того, как они стали тем, кем стали и их сторона, которой, если не держаться, рискуешь прожить недостаточно долго, чтобы искупить свою неверность или сомнения.       Поэтому, видя это родство в Роберте, я уже знала: ни к чему мы прийти не сможем. Не потому что это невозможно в принципе, хотя это тоже играло свою роль, но и потому что нас разобщали наши стороны. И это было препятствие, которое никто не мог помочь нам преодолеть. Даже если бы мы этого захотели.       И, если мне было, в сущности, все равно, простит ли мне убийство Клауса его жена, как бы это чудовищно ни звучало, то Роберта явно была настроена довести дело до конца. И я ее, в сущности, очень понимала.       – Пусть скажет сначала, бывала ли она в Румынии, – процедила Роберта зло, сбрасывая руки Марии. Казалось, что она вот-вот на меня броситься. Я перехватила трость поудобнее и поправила сумку на плече, чтобы, в случае необходимости, защититься.       – Да, бывала, – кивнула я, отвечая, несмотря на внутреннее напряжение, спокойно. Я знала: спокойствие рядом с избыточным проявлением эмоций всегда выглядит более выигрышно, всегда создает ощущение правоты. И потому поддерживала видимость безмятежности, хотя внутри бурлил котел эмоций. Я подошла к Роберте вплотную и тихо сказала, – Вам стоит помнить, что бремя доказательства лежит на обвиняющих. Всегда. А голые обвинения имеют свойство тянуть за собой неприятные последствия.       Это было похоже на признание. На издевательство. И в то же время на попытку спустить все на тормозах, сохранив лица всех присутствующих. Если бы мы были мужчинами, то даже сейчас сохранялся бы небольшой риск дуэли. А так у этого был потенциал скандала.       Хотелось бы этого, конечно, избежать, но предчувствие говорило, что ничего из этого не выйдет.       – Убийца, – выплюнула Роберта, подтверждая мои мысли, и я, к своему удивлению, ничего не почувствовала, услышав это обвинение в свой адрес от той, кто имела на это все права и основания. Посмотрев на Роберту, которую удерживала Мария, с сочувствием, перевела взгляд на подругу:       – Мэри, ты уверена, что мне стоит приходитть на собрание? Не хочу, чтобы наше чаепитие, и уж тем более поминальная служба, портилась из-за того, что мое присутствие обижает Роберту.       – Приходи, конечно! – замахала руками Мария, ненадолго выпустив из объятий Роберту, – Роби просто переволновалась! Она сходила к какому-то проходимцу и теперь уверена, что ее муж не пропал без вести во время румынской кампании, а его убила какая-то женщина, когда он отбился от своих и искал ночлег. И вроде даже портрет нарисовал. Глупость же?       – Не то слово, – протянула я, – К тому же призраки часто лгут и приукрашивают действительность. Так что я не стала бы ему доверять: допросить призрака – это надо уметь, – говоря это, я разглядывала черты лица Роберты и вспоминала Фридриха Клауса, представляя их вместе и ища в себе стыд и волнение, которые сейчас было само время испытывать, но не находила. И это меня беспокоило, надо сказать, больше, чем вдова Клаус, – Напомни, куда приходить? У меня где-то записано, но давай сверим часы.       Я, конечно, не знала, где все будет проходить. И не слишком-то хотела идти, но глядя на мрачную Роберту, я понимала – идти надо. Иначе от ее обвинений, которые она обязательно мне бросит, я не смогу никак себя защитить. И, пусть Общество, не занимало уже в моей жизни былого значения, тем не менее портить впечатление о себе и расставаться на дурной ноте я не хотела.       – Давай, – обрадовалась Мария, оживляясь. Ей, конечно, хотелось думать, что конфликт на этом сведен на нет. И обманываться этим она была рада, не перенося ссор. Особенно между подруг, – Сначала будет служба, потом чаепитие, как и всегда. Служба пройдет в…       – О чем задумались? – Александр неслышно подошел со спины, но на этот раз я не вздрогнула, услышав его голос над своей головой – слишком была погружена в ревизию своих эмоций и воспоминаний, за которую вязалась с новыми силами после встречи с Робертой.       Поэтому я неподвижно сидела в кресле и смотрела невидящим взглядом на картину, висевшую передо мной и совершенно не заметила, что так прошло уже несколько часов. Мыслей в голове, вопреки вопросу Александра у меня уже как будто бы не было. Только усталое отупение от попыток сложить из дурных букв, пришедших на руку какое-нибудь слово, за которое не будет стыдно. Или хотя бы какое-то, которое можно произнести в приличном обществе.       Вернувшись из Башни, я, первым делом, опустила все шторы, чтобы за мной нельзя было следить из окон, и только после этого заказала в номер чай и закуски, но ни к чаю, стоящему передо мной, ни к еде, я даже не притронулась, перебирая сначала в голове недавнюю встречу, а потом – погрузившись в бездумье и мыслительную пустоту, в которой царили образы румынской деревни, но в которых от Фридриха Клауса осталась только кровь на снегу и блестящий в ней нож. На коленях лежал книга – напоминание о том, что я собиралась почитать, заказывая чай – разворот которой разбивала жирная надпись в красивой виньетке: “Ложа номер пять”.       Вчитаться так и не вышло.       Заторможенная погруженностью в себя, я ответила не сразу, а когда ответила получилось так, как будто я пыталась перевести тему.:       – Карл рассказал вам про эпизод с Клаусом? – громко говорить тоже не получалось, поэтому я задала этот вопрос почти шепотом. Было странно от того, что я не ощущала ничего, задавая его. Меня как будто бы и не беспокоило, что он ответит и что он думает о произошедшем. Не беспокоило. Но интересовало.       – Да, – чуть быстрее, чем обычно ответил он. Как будто ждал этого вопроса. Хотя, скорее всего, не “как будто”. Он ждал. Конечно, он ждал.       – И что вы думаете? – я попыталась сказать это с волнением, но даже мне казалось каким-то недостаточно сильным.       Александр обошел кресло и сел на его подлокотник. Теперь его колено касалось моей руки. Он аккуратно забрал у меня книгу и вложил в мои ладони чашку:       – Что вы сделали правильно абсолютно все, что было в вашей власти и ваших возможностях. Вы провели следствие, включавшее допросы и осмотр тела, подтвердили виновного, умолчали о том, о чем семье знать не стоило, зафиксировали ход событий письменно. И казнили преступника. Я знаю, что вам не по душе это все, но у вас не было возможности безопасно для окружающих сохранить его жизнь, мы оба это знаем, – он замолчал и я уже думала, что он закончил с этим и открыла рот, чтобы ответить, но ошиблась. Он продолжил, – Неудовольствие у меня вызвал Карл, который не пожелал избавить вас от грязной работы. Я обещал ему, что вырву ему вторую руку, если он еще раз так сделает. Если вы, конечно, не захотите сами этого, – контрастом с тем, что он говорил была его невероятная нежность в голосе, – Вами же я горжусь.       – Правда? И не считаете, что я… запятнала себя? – вот этого я, пожалуй, опасалась довольно сильно. Что Александр сочтет мое поведение недостойным и пятнающим меня и, как следствие, его.       – Запятнали вы себя побегом после Вены. Точнее тем, что вы умолчали обо всем и заставили меня ставить под сомнение вашу лояльность, что было весьма неприятно, надо сказать, – напомнил мне Александр, – но мы это уже списали. А раз списали, то вы для меня – чистейшее существо на всей земле, Ангел Гнева Его с пылающим мечом. А ангелам гнева иногда приходится делать ужасные вещи.       Конечно. Я знала это. И для меня это не было метафорой.       – Я не христианка, – все же возразила я. Сейчас, после той лесной молитвы, я особенно остро чувствовала это и хотела, не без удовольствия, это подчеркнуть еще раз.       – Тогда вам вообще не о чем беспокоиться, – усмехнулся Александр, – Ваш Высокий во всех смыслах патрон, помнится, и вовсе не стеснялся делать куда как более достойные осуждения вещи.       – Обманщиком его зовут, и Предателем, – проговорила я нараспев, поворачиваясь к Александру. То, что я не ожидала от него такой осведомленности в вопросе чужой ему веры, я была уверена, хорошо читалось на моем лице, – Вы же вроде не интересовались этим вопросом никогда.       – Пришлось заинтересоваться, когда думал, куда вы могли уехать, – его пальцы легли на мое плечо и заскользили выше, по шее к уху, – Возможно, думал я, у вас есть какое-то особое место, упомянутое в ваших сказаниях, куда мы могли бы поехать очищать себя после убийства. – он провел ладонью по волосам и чуть отклонил мою голову так, чтобы ему открылась шея с той стороны, с которой сидел он, – Но это оказалась пустышка, которая, впрочем, помогла мне узнать вас лучше, – он делал все, чтобы я, оказавшись безо всякого гипноза заворожена его действиями, не только хотела ему верить, но и верила больше, чем себе, когда он продолжил говорить, – Вы чисты в моих глазах. Уверяю вас, к вашим годам что я, что Карл, уже были куда как более запятнаны. Но вас это н смущает, – это он уж почти шептал, невесомо касаясь губами моей шеи. Я хотела спросить, к чему он стремиться своими действиями, но вместо этого, прикрыв глаза, наслаждалась его прикосновениями. Но не поддеть Александра я не могла, особенно учитывая то, что сказанное мной было не так уж далеко от истины:       – Кто вам сказал, что кровь на ваших с Карлом руках меня совсем не беспокоит?       – Я не сказал, что она вас не беспокоит, – я услышала в его голосе усмешку, – Я сказал, что не смущает. Вы можете быть в ужасе от понимания того, на что каждый из нас способен. И все равно будете вот так вот ластиться. И ко мне, и к нему. Мне это нравиться, должен признаться.       – Меня сегодня назвали убийцей, – я не знала, зачем решила сказать это именно сейчас, когда пальцы Александра проведя по моей спине вверх, к шее, нашли пуговицы моей блузки и расстегнули верхнюю. Мне стоило отложить свои проблемы и насладиться обществом Александра, но я не могла, – И я не ощутила ничего.       – Кто назвал? – голос Карла раздался от входа в гостиную неожиданно. Я тут же, как будто бы на меня опрокинули чан с кипятком, вскочила, пролив чай на юбку. Уши горели. Смотреть на Карла было неловко и потому я отвел взгляд в сторону.       – Да сидела бы, – проворчал он, – я уже успел налюбоваться. В жизни бы не подумал, что тебя так заводят разговоры о твоих убийствах, аж от двери чую. Буду иметь ввиду! – тяжело опустившись в кресло напротив, Карл внимательно посмотрел на меня, – Так кто назвал?       Я перевела на него взгляд, все еще ища в нем обещание беды, ревность, но, к своему удивлению, не находила. Александр тем временем как бы невзначай застегнул обратно пуговицу моей броши и занял то кресло, где я до этого сидела. Больше подходящих для общего разговора кресел тут не было. Осмотревшись по сторонам, я поняла, что либо мне придется садиться на диван, ощущая себя в определенной степени на допросе, либо садиться к кому-то из них на колени, чего мне совсем не хотелось бы: по моим меркам это было бы уже слишком. Так что говорить пришлось, стоя. Ощущение допроса от этого тоже появлялось, но не такое сильное.       – Вдова Фридриха Клауса, – я, бросив взгляд на Александра, отставила чашку на столик, не зная, куда себя теперь деть, – Она меня узнала. Спросила не Андреа Фосс ли я.       – И что ты сказала? – Карл подался вперед. В его взгляде было столько любопытства, что мне стало не по себе. Эта моя проблема его как будто бы развлекала.       – Что я знаю одну Андреа, – качнула головой я, решив не вестись на то, что мне казалось почти провокацией, – но она не Фосс. И спросила, в чем вообще проблема, – я стала ходить по комнате, продолжая говорить. Так я чувствовала себя лучше и свободнее, хотя понимала: это мельтешение перед глазами может еще быть нормально Александру, но Карл не переносил эту мою манеру еще в нашем прошлом, – Но ее сложно сбить с панталыку. Мне кажется что она тоже агент или была ею. А зовут ее Роберта Клаус.       К концу фразы Карл, верный своим привычкам, не выдержал и, привстав, поймал меня, чтобы посадить себе на колено. Возникла небольшая борьба: я хотела встать, чтобы не сидеть на коленях у Карла при Александре, а Карл хотел не просто посадить меня на колени, но и положить свою ладонь мне на бедро под юбку, длина которой не давала сделать это так уж просто. Но все это ни к чему не привело.       – Она действительно агент, если эта та самая Роберта Клаус, о которой я подумал, – прервал нас Александр, хмурясь. И сказал он это так серьезно, что игривый настрой пропал у обоих, – я ее ловил два года в Петрограде. А потом она куда-то пропала, а еще чуть позже и вовсе стало не до нее – наступила Революция. Будьте добры, Лизхен, нарисуйте ее.       Машина остановилась у церкви.       Что делать в новых обстоятельствах мы решали все то время, которое у меня оставалось до встречи Общества. С одной стороны не прийти выйдет себе дороже, откровенно говоря. Мое отсутствие слишком бы походило на признание вины.       Александр был со мной согласен, но я ощущала, что в его согласии было слишком много его личного интереса. Больно он внимательно и мрачно разглядывал портрет Роберты, который у меня получился. И тут я не смогла не съязвить о “сторонних прироботках“, которые ставили под угрозу всю операцию.       Мнение же Карла заключалось в том, что я слишком много думаю “об этой бабе” и своей репутации. Он не считал вообще необходимым приходить на встречу Общества, тем более чтобы что-то кому-то доказать. Но если уж идти, то с ним – “я же твой телохранитель!”. На этих словах он рассмеялся, а я представила, как Роберте сделается плохо, если она еще и Карла узнает: мало ли, что ей еще там сказал тот некромант. Вдруг и второго участника убийства назвал?       Эту мысль я и высказала, после чего легла вздремнуть: все равно я по французски могла сказать только то, что я не ела семь дней, а вопрос Роберты друг с другом иначе как по-французски в тот день не обсуждали, показывая, что я тут лишняя.       В итоге, они сошлись на том, что сопровождать меня, насколько это допускалось правилами Общества, будет Александр переодетый и загримированный так, чтобы сходить за Нюха.       Именно поэтому мы сейчас вместе сидели в машине так, как подобало сидеть персонам разного статуса. И я ждала, пока Александр, следуя своей роли. поможет мне выйти.       Но Александр не спешил выходить, чтобы открыть мне дверцу. Руки его по-прежнему лежали на руле. Видеть его лица через зеркало заднего вида я не могла и потому не могла понять, почему он тянет время: в плане ничего такого не было. Появилась даже мысль, что он передумал и собирается меня увезти, свернув всю “операцию” в последний момент, но и этого не происходило. Наконец, когда я положила ладонь на ручку двери, собравшись выйти сама, он сказал:       – Вы это сделали потому я совершил ошибку.       – О чем вы? – не поняла я, снова откинувшись на спинку кресла и поправляя вдовью вуаль, непременный атрибут встреч нашего общества.       – Об убийстве Урицкого, – как бы много я отдала, чтобы видеть его лицо сейчас! потому что голос его был странно-глухим, – Я видел его тело и не мог не заметить тот гнев, который вы испытывали, убивая его. Я убежден, что в ту ночь у вас в первый раз за годы появилась возможность сделать что-то, что выбрали только вы и никто больше. И при этом, это что-то было действительно весомым, а не цвет ткани для платья. И потому, вы отвели душу насколько могли себе позволить. А могли вы себе позволить, похоже, многое. Возможно, сыграл свою роль и мой пример поведения в отношении Арсения и Федора… Так или иначе, не должен был вести себя с вами так строго, запирая вас в клетке своей воли. Должен был дать больше свободы. Тогда бы… Нет, убийства Урицкого вы бы не избежали – вы и так должны были его убить, но по моему приказу и чуть позже – но вам бы не пришлось мучиться от того, насколько чудовищным оно вышло.       Я какое-то время молчала, пытаясь сладить с изумлением таким сильным, что я даже не почувствовала той злости, которую должна была бы. Планировался приказ об убийстве Урицкого? Как он это видел? Он же знал, что я домашняя девочка, не способная на насилие. А Федя?.. Выходит тот куль в темноте – был он?.. Мне показалось, что я оглохла, настолько далекими и тихими стали звуки улицы. А потом спросила, настолько спокойно, что чувствовалось, что этот покой – фальшивка:       – И когда я должна была узнать, что его убийство входила в ваш план? В Кракове вы об этом изящно умолчали, сказав, что “мой провал пошел на пользу делу”. И когда я должна была узнать про Федю?       – Ваш провал заключался в том, что вы поторопились и в том, какой метод вы выбрали, – вывернулся в очередной раз Александр, – Вы сами решили, что речь об убийстве. Впрочем, – я услышала улыбку в его голосе, и обнаружила, что мои руки, как будто сами по себе спустились по трости вниз, как будто готовились пустить ее в ход по другому назначению. Похоже, заметила это не только я, но и каким-то образом и Александр, – я не хочу повторить судьбу Урицкого, поэтому воздержусь в дальнейшем от этой эквилибристики: я чувствую, как я вас ей утомил. Про мой приказ я собирался сказать, когда мы попадем снова в Петроград. Вы любите копаться в документах и я собирался просто отдать им вам на изучение, чтобы вы сами обо всем узнали: и про Урицкого, и про Арсения, и про Федора. Я не собирался оставлять вас вечно в неведении, а только придержать до конца нашего своеобразного гранд-тура. Но мы говорим о крови на ваших руках, и лучше оказалось сказать об этом сейчас. Урицкого вы убили из жажды свободы, а того солдата потому что таков был ваш долг как хозяйки земель. Таково мое мнение, если вам оно интересно.       Я покачала головой:       – Думаю, что с Урицким все не так прозрачно. Если о теле заботятся после убийств – это указывает на чувство вины. Если же уничтожают лицо, то это попытка “стереть” его из мира. Это было убийство гнева и чем-то он мне крепко насолил. Настолько, что я не просто вышла из себя, а захотела, чтобы Урицкого никогда не существовало. Но что?.. Мне кажется, что это ключ ко всему, но мы никак не можем до него добраться потому что моя память…       – Обращаться с вашим разумом стало невероятно сложно, – вздохнул Александр. Он даже не пытался скрыть, что его это огорчает, – и я не могу понять почему. Впрочем, я напишу об этом Аарону. Возможно, у него есть ответ.       Я не стала отвечать. Какое-то время мы сидели молча. Я еще никуда не опаздывала и это лишнее время, которое я хотела провести с подругами, я решила потратить на то, чтобы снова прийти в равновесие и войти в роль.       – Зачем мы это все делаем? – вдруг спросила я.       – Что именно? – Александр даже ко мне обернулся, хотя это было не особо удобно для него.       – Следим за Робертой, – пояснила я, переводя взгляд с лица Александра на двери церкви, у которой уже собирались дамы в черных платьях и шляпках, – Я-то уже обещала побывать на службе и чаепитии, да и моя репутация требует защиты. Но вы? Что вам это даст? Тем более сейчас.       – Ничего, – Александр снова отвернулся, – Это как трогать языком ноющий зуб: пользы никакой, скорее сплошной вред, о удержаться невозможно, – он побарабанил по рулю,       – Пока она не на территории Российской Империи я не могу ничего с ней сделать. Но я хочу удостовериться в том, что это она. Это не доставит мне ни малейшего удовольствия, но я все равно хочу это сделать. А что насчет вас?       – Хочу понять, ради чего она меня ищет, – хмурясь, ответила я, – Похоже, я нажила себе врагов больше, чем думала, что могу и я хочу понять: она хочет правосудия или решить все сама.       – Думаете, она может попытаться предъявить вам официальные обвинения? – в голосе Александра было недоверие. Мне казалось, что он в принципе не верит, что это возможно. Я же не была такой оптимисткой.       – Попытаться – да, – кивнула я. И стала вслух перебирать факты, стремясь ни то успокоить себя, ни то привести мысли в порядок, подсчитав риски, – Но тела ее мужа больше не существует. Оно было разделено на части и скорее всего ныне уничтожено. Есть протоколы, но они неофициальные и всегда можно сказать, что это художественный вымысел и все совпадения случайны. Андреа Фосс по документам так вообще никогда не существовало – я же так и не вышла за Карла. Свидетели скорее всего все давно мертвы. Остается моя память, до которой не достать и память Карла. Он не согласиться на ее просмотр, я почти уверена. Таким образом ее слово против моего слова. А если лезть в нашу с Карлом память то выясниться неудобная для нее подробность: ее муж – дезертир, – и, вздохнув, добавила, – Впрочем, как и я.       – По документам вы не дезертир, – возразил Александр, – По ним вы залегли на дно, а потом заочно отправлены в отставку. Последнее ваше жалованье разделено: часть ушло в погашение долга, а часть ждет…       – До или после заключения договора? – резко подалась вперед я.       – До, – с явным непониманием ответил он, – А что?       – Возможно, это меня спасет.       Служба тянулась долго и муторно – впрочем, вся ситуация с Робертой была для меня таковой. Ожидая окончания, я разглядывала убранство и других персон, присутствовавших на службе.       Мужчин здесь, за исключением служителей, почти не было: у нас было принято, что мужчины допускались только в том случае, если это были дети до четырнадцати, кровные родственники покойных и наши кровные родственники, помогающие приглядывать за детьми. Новые мужья, друзья, крестные, коллеги, слуги – все они должны были ждать снаружи. Тут были только женщины и все было только для женщин.       Таковы были правила Общества, созданного не столько для того, чтобы помогать кому-то, сколько для того, чтобы мы могли чувствовать себя свободными в своем горе. И в своих радостях. Последние многим из нас приходилось прятать в обществе семьи и друзей, считавших это неприличным для вдовы. Как и слишком яркое проявление горя.       Но жизнь не стояла на месте и каждой из нас нужна была возможность и для того, и для другого. Так появилось Общество Австрийских Армейских Вдов, где на собраниях, проводимых раз в два-три месяца, мы после обязательной поминальной службы шли пить чай, за которым мы сплетничали, играли в карты, ставили сценки, гадали и дурачились. Так, конечно, было не сразу. Когда шла война и вскоре после нее, мы собирались в основном поплакать, но постепенно слезы начали иссякать, стали возникать насущные вопросы: как наладить жизнь без мужей, как получить положенные компенсации, как не оказаться отшельницей посреди шумного города из-за положения вдовы и того, к чему оно, в глазах старших родственников, начинавших свою жизнь еще во времена королевы Виктории, обязывало. И так мы оказались там, где оказались.       Я себя чувствовала не совсем в своем праве находиться среди них. Но они, сами не зная того, невероятно помогли мне справится с потерей Карла когда-то. И я, чувствуя себя в некотором роде обязанной, оставалась в Обществе. Теперь же, ощущая на себе жгучий взгляд Роберты, я думала, что может я и зря не вышла из Общества раньше, когда поняла, что больше в нем не нуждаюсь. Из-за этих мыслей служба, которая обычно мне казалась красивой и приятной, в этот раз была нудной и бесконечно-долгой.       Я выдохнула с облегчением, когда она закончилась и мы потянулись к выходу. Впрочем, я не строила иллюзий: главная проблема меня ждала впереди, я была в этом убеждена. В конце концов, не могла же Роберта за это время перемениться ко мне и оставить свои обвинения?       Чаепитие, конечно, только называлось так. На самом деле это всегда был довольно сытный обед. Здесь некому было нам сказать, что мы слишком много или слишком вкусно едим. И для многих сестер Общества это было важной частью наших встреч.       Располагались мы, как обычно, в банкетном зале одного из отелей, где к нашему приезду уже было все готово, включая таблички у мест, обозначающих рассадку.       Сейчас мы так делали только в новых залах, но в начале приходилось расставлять их каждый раз. Тогда еще рассадка часто менялась, чтобы нас всех перезнакомить и понять, кому с кем лучше сидеть. Теперь же произошло то, что не происходило очень давно: мало того, что зал был новым, так еще и среди нас была новенькая и я вдруг поняла, что не понимаю, как она вообще попала к нам, решившим еще год назад отказаться от объявлений о нашем существовании и приглашений прийти на встречу в своем городе. Могло ли так быть, что она искала меня? Вот же выдался конец года!Мало мне было Карла и Александра, так еще остальные подтянулись. Кто следующий?Директриса пансиона, который закрылся не без моего участия? Одноклассницы? Вот уж точно было бы это все лишним.       Доминика, наша формальная председательница встала со своего места и постучала в ножом по бокалу. Гул в зале прекратился.       – Поздравляю, сестры, – хорошо поставленным голосом сказала она, – с внеочередным собранием Вдовьего Общества! Сегодня мы приветствуем Роберту Клаус, вдову Фридриха Клауса, верного солдата австрийской короны. Поаплодируем ей!       Когда аплодисменты стихли, встала сама Роберта. Она не успела даже открыть рот, а я уже знала, что она скажет и теперь ждала, отсчитывая секунды до хаоса.       – Я очень вам благодарна за этот прием и то, что вы меня приняли, – начала Роберта, переводя взгляд от одной женщины к другой, остановившись в итоге, конечно же, на мне, – но радость от соединения с вами омрачает присутствие здесь одной женщины, которую вам известна как Кассандра Левандовская, а мне – как Андреа Фосс. И убийца моего мужа. И я, зная, что правосудие невозможно, требую хотя бы удалить ее из нашего числа.       Ожидаемый мной хаос начался.       Гомон был настолько громким, что от него начинала болеть голова. У меня что-то спрашивали, но в общем хоре голосов, часть из которых была обращена к Роберте, но большая часть – к Доминике, я не могла понять, что мне говорят. Да и не хотела. Еще по пути сюда, я пришла к выводу, что у меня есть ровно две глобальные стратегии поведения, когда мне в ноги бросят эту бомбу. И тянуть дальше, выбирая, я не могла. Время уходило и мне надо было действовать сейчас. Потому что потом будет уже поздно. Я встала.       – Сестры, – я поставила перед собой трость, опираясь на нее двумя руками так, как могла бы опираться на меч. Голос мой звучал ровно и громко: от демонологов требовали, чтобы они могли говорить так вне зависимости от того, что они чувствуют на самом деле. Зал ожидаемо затих. Все смотрели на меня. Я же, выждав немного, заговорила, – Я не могу сказать, с полной уверенностью, действительно ли в Румынии во время Великой войны я встретила мужа Роберты Клаус, но я скажу то, в чем я не могу сомневаться: тогда, в Румынии, я встретила некоего австрийского дезертира, мага. Он убил молодую беременную женщину. И за это его убила уже я.       – … На этом наше собрание и закончилось. Доминике, конечно, сложно. Роберта на нее очень давит, пытаясь убедить в справедливости своих требования. И шасны получить желаемое у нее есть Я ведь призналась, что я убийца. Но при этом в ее рассказе, я убила достойного австрийского солдата, а в моем вероломного дезертира. поправшего любые нормы достойного поведения. Нашим уставом такие ситуации вообще никогда не были предусмотрены. Думаю, что нас обеих просто попросят на выход и на этом все закончиться. К закону вряд ли кто-то будет обращаться: это будет слишком плохое внимание для репутации Общества, а ее сохранение для большинства дам очень важно. В конце концов, пока она чиста, у их проблем с посещением наших собраний, – закончила я свой рассказ. Мы с Карлом и Александром шли по улицам Амстердама к вотиву ориентируясь по маятнику в руках Александра. Я держала в руках карту алтарей, собираясь прикинуть маршрут к Алтарю Дев, упомянутый в контракте, как место встречи с демоном-исполнителем, но пока больше рассказывая про вдову Клаус, – наверное, самое ужасное, что я чувствую, конечно, вину за то, что сделала с Клаусом, но она какая-то неправильная. Как будто бы без фундамента, – я вздохнула.       После того, как я вслух для всех сказала, что я действительно убийца, мне стало неожиданно легко и спокойно. И от этого, как и от того, что я не ощущала груза вины, мне было муторно.       – У меня вопрос, вороненок, – Карл весь мой рассказ только хмыкал, но не комментировал. В отличие от Александра, который то и дело задавал вопросы про Роберту. Но теперь, когда мы с Александром замолчали, в разговор вступил уже Карл.       – Жги, – кивнула я.       – Ты действительно чувствуешь себя виноватой или считаешь, что ты должна так себя чувствовать? – этот вопрос застал меня врасплох.       Я остановилась, чтобы повернуться к Карлу и ответить, но не успела.       Время растянулось и замедлилось. Из переулка вышла темная фигура. Я сразу поняла, что это Роберта Клаус, хотя на ней был длинный мешковатый плащ с капюшоном.       Она вскинула пистолет.       Александр метнулся вперед, но не успел.       Раздался выстрел.       Я рефлекторно заслонила лицо руками, забыв, что все еще сжимаю в них карту.       Падение.       В глазах потемнело.       Или это погасли фонари?..