Яблоки Эдема

Королевство Нидерланды, Амстердам, 1923 год.

      Темнота сменилась бьющим в глаза ярким светом, жесткостью стола и мешаниной голосов. Свой голос я слышала как будто со стороны. Мне казалось, что я даже себя вижу так, как будто бы стояла в углу мрачной кухни, которой как будто не пользовались вовсе.       – Не загораживайте свет, господа! – незнакомый женский голос с акцентом.       – Да, блять, Карл, держи меня крепче! – я.       – На каком это языке? – снова та женщина.       – Русский. Яспер, она просит держать ее крепче, – Александр.       – Куда уж крепче? Синяки остануться. Упырица, неужели нельзя ей хотя бы виски влить в глотку, а?! – Карл.       – Все анальгетики у меня только наркотические. Магам такое нельзя. Фрау, а вы из бременских или из краковских… то есть берлинских Левандовских? – та женщина.       – Бременских, – глубокий вдох, позволяющий перетерпеть боль, – Общество Carpe Noctem.       – А, выходит вы и есть та протеже моего братца. Очень приятно. Пожалуйста, посчитайте, сколько на вас было слоев одежды? – та женщина.       – Четыре или пять. Не помню, – я.       – Именно столько фрагментов ткани в вашей ране. Вам придется терпеть. Молитесь, – та женщина.       – Это твой совет? Серьезно? – Карл.       – Я здесь в отпуске. То, что я работаю не косметическим пинцетом уже должно вас всех охренеть как радовать. Ну же, фрау, молитесь. Станет легче, я вам обещаю, – та женщина.       – Тогда сели боги на троны могущества и совещаться стали священные: стерпят ли асы обиду без выкупа иль боги в отмщенье выкуп возьмут. В войско метнул Один копье, это тоже свершилось в дни первой войны; рухнули стены крепости асов, ваны в битве врагов побеждали… – я.       – Русский? – та женщина.       – Да. Кажется, она читает что-то из скальдической поэзии, – Александр.       – Да хоть пусть Древним молитву возносит. Все. Осталось только нейтрализовать воздействие золота, – та женщина.       Мне показалось, что в рану, которая и так болела адски, залили жидкий огонь и я осеклась посреди фразы, заходясь криком. Меня трясло и не двигалась я только потому, что к столу меня прижимал стальной хваткой Карл. Теряя сознание я услышала возмутительно спокойный голос ноксы докторицы, которая меня пользовала:       – Итого – три пули. Зашиваю и накладываю повязку.

Царство Польское, Краков, Август, 1922 года.

      Теплый августовский день за то время, пока я провела в кинозале сменился ночью. Я специально поехала в Краков для того, чтобы посмотреть Мурнау. Это была опасная эскапада на самом деле. Польша еще переживала отделение от Российской Империи и если где-то в Европе у меня и был риск встретиться с последствиями моего венского фиаско, так это здесь. Но Краков – не Варшава. Это не столица. И здесь меня искать вряд ли кто-то будет. Именно поэтому я спокойно поехала сюда смотреть “Носферату”, которого под давлением Варшавского гнезда не дали прокатить там.       Ожидаемо.       Попасть на сеанс мне удалось не сразу: естественно тут и речи не шло ни о какой онлайн-продаже билетов и приходилось стоять очередь. В итоге на четвертый день я все-таки попала в кино. В первый раз с начала пандемии в родном мире. Было как-то не по себе думать, что к десяти годам здесь надо прибавить еще полтора года там, чтобы понять, сколько же я не ходила в кино. И принять, что это совсем не те кинотеатры, где я бывала когда-то. Уникальный опыт, которого стоило бы по возможности избегать. Странно было понимать, что спустя годы все еще находились вещи, которые я могла сравнить с тем, как когда-то это происходило дома. Даже само понятие этого самого дома у меня изменилось до неузнаваемости. Где-то вдалеке, зыбким воспоминанием осталась невероятно роскошная комната в городском особняке Троякого и крохотная каморка в доме Фосса. Теперь я помнила только комнатушку на отшибе Праги, где я жила, когда только сюда приехала, спальню общежития Карлового университета и, наконец, мой нынешний дом: квартирку на улице Алхимиков напротив парка Орднжея-мага.       Все остальное принадлежало не мне и я старалась не думать ни о том, как я там жила, ни о том, что я там делала. Очень старалась. Потому что все чувства того толка должны оставаться под замком, а вся память надежно спрятанной, чтобы ни один демон не мог до них добраться без усилий.       Таков был закон выживания среди демонологов.       В начале бульвара, горящего летними верандами кафе я остановилась у цветочного киоска, взяв там небольшой букет гиацинтов и вечернюю немецкую газету. Я по-прежнему предпочитала слушать новости по радио, но эстетика печатных газет меня очаровывала. Я даже их не читала особо, используя скорее как элемент декора, жалея, что не могу делать, как раньше, много фотографий: местные камеры осваивать я даже не пыталась, углубившись в рисование. А оно требовало времени и терпения, которые тратились мной на учебу и работу.       Надо было бы выбрать симпатичное место для ужина: ресторан гостиницы мне ужасно надоел, а больше я никаких мест тут не знала. Посмотрев по сторонам, я решила бросить это дело и просто пойти спать так, на голодный желудок, а утром выйти в пекарню на углу улицы, где я жила, чтобы набраться сил перед поездкой в Прагу.       С этой мыслью я зашагала по бульвару, скользя глазами по заголовкам газетных заметок. И, несмотря на то, что по сторонам я не смотрела, мне почти удалось разминуться плечом с какой-то каланчой, появившейся как чертик из табакерки справа от меня.       – Теряете хватку, Лизавета Павловна.       Знакомый голос, говоривший по-русски, отчего я не сразу поняла, что вообще было сказано, окатил меня как холодной водой, а запах гиацинтов, превосходивший по интенсивности живые цветы у меня в руках, заставил ощутить головокружение.       – Прошу прощения, Александр Георгиевич. Я вас не заметила, – взяв себя в руки сказала я, делая шаг назад и поражаясь тому, насколько буднично я звучу – как будто бы мы говорили в последний раз не шесть – семь? – лет назад, а вчерашним утром.       Это и правда был он.       Передо мной стоял мой оживший кошмар.       И моя невероятная любовь.       Ноксум Александр Троякий.       Мне стоило больших усилий не выронить цветов и газеты, а аккуратно сложить последнюю и чуть склонить голову обозначая поклон перед тем как продолжить говорить:       – Приятный сюрприз этим замечательным вечером – встретить вас. День не мог закончиться лучше.       – Полно формальной лести, дорогая крестница, – он сделал приглашающий жест рукой, – Я остановился тут отдохнуть перед ужином и, думаю, вы не откажетесь разделить со мной вечер, не так ли?       Это был не вопрос. Официант забрал у меня букет и мы сели на краю летней веранды, на которой меня, похоже и поджидал носферату. Заказ тоже сделал он, не скупясь. И больше не говорил ничего, пока официант не освежил его бокал и не подал мне первое.       – Чем вы сейчас дышите? – спросил он, когда мы остались одни. Соседние столики не пустовали, но что-то в том, как они себя вели заставило меня думать о том, что это не простые посетители, а сотрудники Охранки. И оставалось только гадать – просто ли так тут они собрались перекусить или ждут отмашки шефа.       Я ожидала другого вопроса и посмотрела на Троякого, не сдерживая удивления во взгляде. Он чуть усмехнулся и потянулся налить мне чай:       – Я – хороший крестный, что бы вы обо мне ни думали. И потому мне интересно, как дела у моей крестницы. Особенно спустя столько лет разлуки.       – Вас интересует только это? – подняла я брови.       – Почему же? – чуть склонил голову набок носферату, – Нет, не только. Но всему свое время, – налив мне чай, он взял бокал и откинулся на спинку стула, – У меня есть предположения и информация насчет вас. Я же хочу узнать соответствует ли это все реальности.       – И что за предположения? – не сдержала я любопытства, заодно следуя своей любимой тактике: тянуть время как можно дольше, уводя разговор в сторону.       – Я думаю, вы получили образование за эти годы. И вступили в орден. Как вас теперь зовут?       – Кассандра Левандовская. Я вдова Луки Левандовского поляка из иностранного легиона Австро-Венгрии, погибшего при Вердене, – мне казалось, что мой язык деревянный и едва шевелиться, но носферату этого, казалось, не замечал. Только кивнул:       – Все-таки взяли себе это имя.       – Да.       – Зря. Оно вам не идет.       – Разонравиться – сменю.       – И то верно, – кивнул он и переменил тему, – Краков – это смелое решение, учитывая произошедшее.       – Я тут не живу.       – Ах да, вы решили посмотреть эту второсортную поделку проходимца Мурнау. Я и забыл, что вы падки на такую дрянь. Плохое быстро забывается.       – Все плохое? – осторожно решила прощупать почву я.       – Не все, – уклончиво и не слишком обнадеживающе ответил Троякий. И тут же, как будто, попытался смягчить сказанное, – Но многое. И где же теперь ваш дом? Я почти видела спираль, по которой он раскручивал меня на информацию. Впрочем, тайну я из этого не делала, но не могла не поддеть его, немного успокоившись:       – Я думала, вы все знаете, – на губах сама собой появилась улыбка.       – Не все, – он вернул мне улыбку, но тут же его взгляд стал жестким, – Я не знаю, как вы сейчас мне солжете.       Я помолчала, переживая эмоциональную болезненность, которую вызвал этот взгляд, и только после этого тихо и почти с вызовом ответила:       – Я не не буду вам лгать. Прага.       Троякий сразу смягчил взгляд, вызвав мое внутреннее негодование: манипулятор! И все же слышать его слова было приятно:       – Должно быть, она вам к лицу       Мы помолчали.       – Это мой последний ужин? – наконец, спросила я то, что меня беспокоило больше всего. Троякий подался вперед. В его взгляде мелькнуло любопытство:       – С чего вы взяли? – я было открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил, не дав мне проронить и слова, – Нет. Напротив, я пришел сказать вам только одно: у меня к вам нет больше ни претензий, ни дел. Вы можете вернуться в Петроград и пользоваться моим гостеприимством и расположением на правах любимой крестницы. И я, откровенно говоря, очень вам это рекомендую.       Я не знала, что хотел сказать этим он, но я услышала в его словах кое-что, что он не произнес вслух: мы больше не будем любовниками. Только родственные обязательства и ничего больше. Несмотря на то, что существовали эти обязательства только на бумаге. Почему-то от этого захотелось встать и уйти, но я вместо этого спросила, делая вид, что мне искренне интересно.       – Почему?       – На это Рождество Алексей Николаевич хочет объявить о том, что более не нуждается в поддержке регента, – с видимым удовольствием ответил Троякий, – Будут большие торжества. Вам понравиться.       И он был прав. Мне бы понравилось. Если бы я решила ехать. Но я уже знала, что не поеду. Ни сейчас, ни в декабре. Но все равно спросила:       – Не станет ли ваш дом для меня ловушкой?       – Вам не о чем беспокоиться, милое дитя, – сказал он с ласковостью, которая парализовала мою волю в былые времена. Сейчас же я только чуть улыбнулась, качая головой:       – Это ответ на другой вопрос, Александр Георгиевич.       – А я уж было грешным делом подумал, что ваша, очевидно, весьма благополучная жизнь заставила вас размякнуть.       – Не уходите от ответа.       Он вздохнул:       – Мы бы не беседовали здесь, желай я вам зла. Ваше поведение в Вене, конечно, вызвало у меня сильные эмоции, но не настолько.       Я замерла. Он не мог знать, что именно там произошло. Я знала: мертвец не может говорить, если у него в момент смерти уничтожены необходимые для этого части тела. Я же лишила Урицкого лица. А чтобы написать о происшедшем призрак должен оказаться очень могущественным: даже одержимость не поможет – попробуй надеть огромный тяжелый костюм и делать при этом такую тонкую работу, как письмо или рисунок! Нет, он н может знать всего. И все же говорил так, как будто бы знал едва ли не больше меня: это читалось в его интонации, положении тела, выражении лица. Могли он, старый хитрец, меня обмануть? Конечно. Но не обязательно.       – Бывших агентов не бывает, Александр Георгиевич, – заметила я, скрывая волнение, сомнение и тревогу, растущие внутри меня.       – Считайте себя счастливым исключением, – дернул плечом Троякий, – Или вы считаете, что у меня есть особый план на ваш счет?       – Считаю, – не стала скрывать свои опасения я.       – Вовсе нет, – ответил он и зачем-то пустился в объяснения, – Вы потеряли свою полезность как агент. Знаете вы недостаточно много, чтобы представлять сейчас опасность. Так что я приглашаю вас вернуться исключительно как свою крестницу. Не более того.       Слова его резали как на живую и я поняла окончательно: я не хочу возвращаться. Не после такого приглашения.       – Моя жизнь – в Праге, – отрезала я.       – Мое приглашение бессрочное, Лизавета Павловна, – снова выстроив между нами мост, который я попыталась мгновением ранее разрушить, ответил мне носферату, встретившись со мной взглядом, – Если надумаете, пошлите телеграмму хотя бы за неделю: вашу комнату следует освежить перед тем, как снова в ней жить, а на это требуется время.       – Для вас я как будто бы все еще юная барышня, которая нуждается в вашей заботе, – я старалась звучать сердито или с упреком, но в голос все равно просочилась теплота: мне нравилось думать, что я для него нечто большее, чем удачный агент. Даже если я просто “крестница”, а не возлюбленная.       – Для меня вы всегда будете юной барышней, которая нуждается в моей заботе. Приятного вечера, – он чуть улыбнулся и встал, жестом подзывая официанта. Посетители, занимавшие столики вокруг нас тоже начали неторопливо собираться, подтверждая мои догадки насчет их положения относительно Троякого, – не буду больше портить аппетит вам и упускать свой.

Королевство Нидерланды, Амстердам, ноябрь, 1923 года.

      Глаза я открыла не сразу, как пришла в себя. Разлепить их было целой проблемой. И не только потому что слезы, которые текли из них во время операции засохли и заставили ресницы слипнуться, но и потому что меня постоянно тянуло обратно в сон.       Я пошевелилась.       – Без резких движений, – равнодушно велел уже знакомый женский голос на немецком откуда-то сбоку, – я из вас извлекла, будем считать, полторы золотые пули. Это, если вы не знаете, не шутки.       – Я… простите… – я попыталась собраться с мыслями, но меня откровенно мутило и, кажется, температурило. На лоб лег холодный компресс.       – Доктор Скарлет О’Лерли, – представилась женщина, – я сестра в даре крови вашего патрона Нила Беккера и вашего нового знакомого – Рафаэля Диаса. Все мы вместе произошли от патриарха Ноттингема.       Я издала смешок:       – Очень по-средневековому.       – Что именно? – я, наконец, смогла открыть глаза и увидела над собой узкое женское лицо, обрамленное забранными назад медными волосами. Доктор хмурилась, пытаясь меня понять. Ее волосы очень красиво сочетались с малахитовым жилетом, в который она была одета, наводя на мысли о лепреконах.       – Старший сын наследует титул, средний – идет в церковь, младший… – я начала объяснять свою мысль, но под конец потеряла ее, пытаясь вспомнить, действительно ли младшие уходили в науку или только в наемники, но доктору хватило и начала фразы. Она усмехнулась:       – Мне, как младшей, действительно позволено иметь свою блажь. Даже несколько, – нокса вернулась в кресло, стоявшее рядом с постелью.       Снова попытавшись сесть, чтобы удобнее было говорить, я была остановлена опять, но на этот раз не доктором, а режущей большую в боку. Отдышавшись, я спросила:       – Я слышала пуль было три, а вынули, вы говорите, полторы. Как так?       – Да, – кивнула нокса, – одна застряла в карте, вторая – сломала косточку корсета и застряла в нем, а третья добралась до вас и ввинтилась в ваш бок почти полностью. По счастью не задев ничего важного. Вас спасла ваша страсть к алхимически-обработанным материалам, обладающими большей стойкостью к контакту с золотом по сравнению подвергшимися заклинанию. И то, что ваш оборотень сместил вас с траектории пули, очень удачно вас развернув и уронив на землю.       – Я потеряла сознание… – тут в моей памяти начинался черный провал вплоть до момента, как меня положили на кухонный стол в доме, надо думать, доктора.       – Технически вас усыпил ваш слуга, чтобы не дать вам усугубить вероятные повреждения, – поправила меня нокса.       – А где…? – начала я вопрос, но меня поняли до того, как я его закончила.       – Ушел за сменой вещей. Я не могла вам дать даже свою рубашку – она бы была бы вам, к сожалению, мала. Пришлось позаимствовать кое-что у моего любовника, – доктор встала, – Теперь отдыхайте. Я распоряжусь насчет обеда для вас и приглашу к вам ваших мужчин. Боюсь, они уже вытоптали весь ковер и обои в гостиной, ожидая вашего пробуждения.       – Точную хронологию событий мы не сможем воспроизвести, – развел руками Александр. Он сидел в кресле, баюкая в руках бокал. Со вторым таким же перед дверью стоял молчаливой статуей командор Диас, смотрящий в сторону окна: на мне по-прежнему была одна только мужская рубашка, а ноги закрывало одеяло, и смотреть на меня в таком виде, похоже, противоречило его правилам. Впрочем, было бы странно, если бы дела обстояли иначе, – но за те сутки, пока вы спали кое-что удалось сопоставить, любезно воспользовавшись помощью доктора О’Лерли с переводом слов командора Диаса.       Я вздохнула. Эта вавилонская башня в моем окружении, меня, привыкшей к тому, что все вокруг говорят по-немецки, начинала утомлять. Дверная ручка дернулась. Командор резко отставил бокал на полку жарко горящего камина и очень аккуратно открыл дверь. За ней был Карл с подносом, на котором стоял мой скудный ужин: плотно есть после ранения в бок доктор мне запретила, составив меню таким хитрым образом, чтобы еда насыщала силы, но не желудок.       – Развлекаешь вороненка историей о том, как ее чуть не грохнули, м? – спросил Карл, ставя поднос передо мной и подкладывая мне подушку под спину, – покормить тебя с ложечки? – это он обратился уже ко мне, звуча при этом довольно ехидно.       – Ты смотри, я могу согласиться, – не стала смущаться и сердиться я, скорее, наоборот, развеселившись, – Ведь я самое больное в мире привидение.       – К счастью, вы все-таки не привидение, – не поняв мою шутку резко ответил Александр, помрачнев еще сильнее.       – Вы ее допросили? – этот мой вопрос не относился ни к кому конкретному: взяться за Роберту, которую, как я уже знала, доставили сюда вместе со мной, довольно жестко скрутив, мог кто угодно из присутствующих. Даже командор, как мне казалось.       – Кровосос велел ждать твоего пробуждения, – Карл уселся на край кровати и зачерпнул бульон ложкой, готовясь кормить меня, – Мне кажется, что он хочет сравнять со мной счет и увидеть тебя в деле, – и что-то в его словах было такое, что мне показалось, что он и сам не против снова увидеть меня в деле.       Меня передернуло.       – Никаких пыток не будет, – резко ответила я.       – Боюсь, что обойтись без них будет сложно, – тяжело вздохнул Александр, наблюдая, как меня кормят, – Когда она в вас выстрелила в первый раз и обезвреживать ее направились я и командор Диас, ошибочно мной принятый за ее союзника, я еще мог предполагать, что она заговорит. Но она пыталась принять ампулу с ядом. Доза, по счастью, оказалась недостаточной и она выжила, хоть и не без помощи доктора О‘Лерли. Но разговорить ее без применения подобных методов будет сложно: иных рычагов давления, как мне кажется, у нас нет. Нам нечем ей угрожать и нечего ей предлагать, кроме боли и ее отсутствия.       Я задумалась, забирая у Карла ложку и прокручивая в голове события, которые помнила и которые восстановили для меня Роберта Клаус выходит из переулка и стреляет в меня. Я закрываюсь картой. Пуля застревает в ней, а в этот момент меня роняет на землю Карл, смещая с траектории следующих пуль. Их две. Одна меня достает по-настоящему и Нюх отключает мое сознание, чтобы я не навредила себе. В это время Александр и командор Диас скручивают Роберту. Командор приглашает нас к знакомому доктору и вот мы здесь. Все очень хорошо, но оставалось два вопроса. Откуда у Роберты пули из истинного золота и…       – Командор, – обратилась я к нему на латыни, – Чем я обязана счастью оказаться под вашей защитой и познать гостеприимство вашей сестры в даре крови?       Я помнила нашу прошлую встречу и все тогда говорило о том, что командор видел в своем будущем только скорую смерть. И все же он был здесь. И встал на мою защиту. Это рождало вопросы.       – На вашу защиту меня благословил Великий магистр по согласованию с господином Алавадера, чтобы я кровью и потом искупил свою слепоту, – без паузы ответил командор, – Я следовал за вами от Неаполя и собираюсь следовать до последнего звука царского Зова.       – Мы вас не заметили раньше, – я постаралась, чтобы мое напряжение не просочилось в голос.       – Я был аккуратен, чтобы не потревожить вашего покоя своим присутствием и не обременять вас лишними обязательствами, – был мне ответ. Могла ли я ему верить? Я потерла переносицу. Надо было как-то удостовериться в правдивости его слов. Но как это сделать, если я не могу связаться немедленно с Лоренцо?       – Вы готовы повторить это, положив руку на Писание? – наконец, спросила я.       – Да.       Взяв в руки тарелку с бульоном, я съела пару ложек, я какое-то время молчала, обдумывая все. Можно ли верить командору? Что следует сделать прямо сейчас?       Я перевела взгляд на Александра:       – Будьте любезны, позаимствуйте у доктора О’Лерли как можно больше исписанной бумаги обычного размера и положите в папку, – Александр выгнул бровь. Я съела еще пару ложек и улыбнулась, – Увидите.       Папка тяжело упала на стол перед Робертой. Я села на стул напротив нее точно так же, как шесть лет назад сидела перед ее мужем. Только в этот раз в темноте, за чужой спиной мерцали красными углями глаза Александра, приглашенного не только ради помощи и наблюдения, но и для моей безопасности, готовый в любой момент удержать Роберту, вздумай она на меня броситься.       Ее взгляд, как я и хотела, оказался прикован к толстой папке, лежавшей передо мной. То, что в ней находились, в основном, черновики писем и неудачные анатомические зарисовки ноксы Скарлетт, Роберте было знать не нужно.       – Хотите пить? – я потянулась к одному из двух стаканов, стоящих рядом со стеклянным графином, наполненным водой. Мне хотелось, чтобы я звучала так, как будто мы сидим в гостиной, а не в крохотной подвальной комнатке, где стоял только стол и пара ободранных стульев, а на вздувшихся от влаги обоях была плесень: недалеко находился один из каналов.       Роберта молчала. Я налила воды себе и положила на стол рядом с собой портсигар, всем видом показывая: мне торопиться некуда.       – Как видите, – начала я, – у меня есть довольно много материалов, связанных с вами и вашим мужем. Мне не стоило больших усилий за такой короткий срок собрать их воедино. Изучить – вот в чем загвоздка. Но и это потребует времени да и только. И все-таки у меня остаются некоторые вопросы, на которые, я надеюсь, вы ответите, избавив меня от траты лишних сил. И от того, чтобы оставить вас в компании моих спутников, – я наклонилась к ней, хранившую внешнюю беспристрастность. Однако, в ее взгляде читалось, что слушает она меня довольно внимательно, – Понимаете ли, я среди них единственная, кто выступает против применения к вам форсированных методов допроса, скажем так. Известный, думаю, вам герр Троякий иных путей вообще не видит. Герр Фосс, известный вам скорее косвенно, считает сохранение вам жизни – глупостью и моей блажью. А герр Диас не убил вас только потому что счел необходимым предоставить мне решать вашу судьбу. Таким образом, между вами и, надо думать, весьма мучительной смертью, стою только я.       Была какая-то злая ирония, шутка богов, в том, что когда-то примерно то же самое я говорила ее мужу. А теперь говорю ей. С той лишь разницей, что сейчас от меня не требуется самой ни выносить приговор, приводить в исполнение – свою помощь мне в этом готовы предложить, пожалуй, слишком многие.       – Я не страшусь смерти, – выплюнула Роберта, – А пытки сделают меня мученицей за справедливость и правду.       Что-то было нездоровое в этих словах. Я много раз думала о том, что буду говорить сама, если окажусь на допросе и как объяснять свое молчание. И поведение Роберты отличалось от моего плана разительно. Как будто бы я говорила не с агентом, а с фанатиком: слишком уж была похожа ее речь на речь Робера-отступника       – Не уверена, что это работает так, – покачала головой я, – но вы правы. Смерть таким как мы и правда лишь добрая подруга, ждущая встречи. Вы ведь пили яд. И не побоялись посмертия самоубийцы!       Роберта оскалилась. Губы ее, пересохшие, треснули и стали кровить. Я неспешно закурила, разглядывая ее. И правда: чем угрожать той, кому нечего терять, кроме того, чем она не дорожит? Так ли ей нечего терять? Мы рассматривали такие ситуации на занятиях по теории заключения контрактов. На них неожиданно свойская фрау Розенкрейц рассказывала о поиске демонами слабых мест клиентов и о том, как сильные стороны наших личностей могут обернуться против нас. И теперь я видела перед собой почти хрестоматийный пример, ощущая как внутри поднимается такая радость, какая поднималась, когда я видела в экзаменационном билете вопрос, ответ на который могла дать без подготовки.       Я откинулась на спинку стула и перевела взгляд на Александра:       – Я вам рассказывала, как я училась магии, когда жила в Румынии с герром Фоссом? Замечательнейшая история!       – Не имел чести слышать, – с интересом откликнулся Александр, – Хотите восполнить этот пробел нашего общения?       – Без сомнений, – кивнула я, – понимаете ли, меня там обучали магии демоны. В своей манере, как можно представить. Но обучаясь у демонов ты получаешь невероятное: возможность приобщиться к тому, что знают только они. А я, как вы знаете, обожаю коллекционировать знания!       – И вы, разумеется, не отказали себе в этом и там, – понимающе кивнул Александр.       – Именно, – широко улыбнулась я, – Они поведали мне один редкий ритуал. Он позволяет изъять душу истинно-виновного в кровопролитии и заточить в сосуд. Похожим образом действуют луизианские колдуны вуду, создавая зомби. За тем лишь исключением, что тогда они ее крадут. Здесь же это – законная вира. Потому такой душой можно расплатиться с демоном вместо своей. Интересно, не правда ли?       – Весьма, – откликнулся Александр с заметной задумчивостью в голосе, – Но что с посмертием?       – Ничего, – развела я руками, – Его не будет у такой души. Как и у любой проданной. И я вот думаю, что, если уж фрау Клаус ведет себя так бесполезно, то не стоит ли на ней этот ритуал попробовать? Эксперимента ради. Когда еще мне представиться такая возможность!       – Вы выступаете против пыток, но при этом согласны лишить ее хотя бы шанса встретиться с супругом после смерти? – в голосе Александра одновременно было слышно удивление и восхищение, – И я после этого жесток!       – У вас возражения? – нахмурилась я.       – Нет.       – В таком случае, фрау Клаус, мы с герром Трояким удалимся: мне надо готовиться к ритуалу. Ему – к вашему допросу. Так что дел полно. Если надумаете все-таки поговорить так, то стучитесь в дверь: герр Диас любезно вызвался за вами присмотреть и находиться за дверью неусыпно. И еще, – я встала, а потом постучала костяшками пальцев по папке, решив выложить свой первоначальный козырь, про который чуть было не забыла вовсе, – Помните, что мне известно о вас и вашей семье все. Я не постесняюсь за ваше героическое молчание заставить платить вашу сестру и ее семью. Как вы думаете, захочет ли кто-то связываться с вашей семьей, если узнают все, что знаю я?       – То есть ты ее наебала? – Карл сидел, развалившись в кресле и смотрел на то, как доктор О’Лерли меняет мне бинты на ране. Та уже не кровила и выглядела на мой взгляд хорошо, если забыть, что в меня стреляли, но о настоящем выздоровлении говорить было пока что рано.       – Конечно, – кивнула я и зашипела от боли, когда на рану лег компресс с нейтрализующим золото составом. Отдышавшись, я продолжила, – Если есть такой ритуал, то мне о нем ничего не известно. Но скорее всего убить себя она была готова только потому что верит во встречу с мужем после смерти.       – Ты ткнула пальцем в небо.       – Не совсем. Нам рассказывали о приемах, которые используют демоны для склонения к контракту. Я, в общем-то, просто сделала то же самое. Только наоборот. Самое главное, что это абсолютно не проверяемая информация. Мало ли чему меня там бесы учили. А вот про существование сестры я знаю точно: Александр любезно поделился со мной этой информацией. Остальное уже достроит ее воображение: она же не знает, что в папке просто кипа исписанной бумаги.       Он хохотнул:       – Коварная ведьма!       Но, когда он прекратил смеяться, его лицо вдруг стало хмурым. Как будто бы его что-то беспокоило. Но я списала это на то, что как раз в тот момент я медленно садилась с помощью ноксы Скарлетт, шипя от боли.       – Конечно, – отдышавшись сказала я, – Ты же знаешь, кому я приношу свое почитание.       Карл хотел сказать что-то еще, но в комнату без стука вошел командор и сразу же, увидев меня в одной сорочке, сдвинулся обратно в темноту коридора прежде чем не без торжественности объявить:       – Роберта Клаус желает говорить.       Слушать пришлось довольно долго, несмотря на то, что у меня было ровно два вопроса: как она узнала про меня и откуда у нее золотые пули – истинное золото, которое могло причинить вред магам, легально купить было невозможно. Если ты, конечно, не маг. Роберта магом не была.       Но истории, вроде той, в какой была завязана Роберта, всегда имеют обстоятельства и мне эти обстоятельства были важны, а Александру было просто любопытно, почему Роберта прекратила свою деятельность у него под носом. Поэтому мы слушали. Я сидела на стуле перед ней, Нюх стоя за моей спиной записывал каждое ее слово, а Александр, Карл и командор Диас стояли у стен, делая и без того небольшую комнатку совсем крошечной.       Наконец, Роберта замолчала, взяв паузу в своем рассказе, а я отчеркнула исписанную часть листа блокнота, лежащего передо мной, прежде чем резюмировать:       – Подведем итог. После исчезновения вашего мужа, вас отозвали как неблагонадежную, но, поскольку вы были в положении, устранять не стали и оставили под замком. Этого времени хватило, чтобы сбежать и исчезнуть. Все так? – я постучала ручкой по бумаге, на которой делала пометки, в задумчивости на них глядя. Основную запись допроса вел Нюх, но я тоже записывала то, что считала важным и в очередной раз жалела, что нельзя обойтись с этими записями как можно было бы будь они цифровыми – перетащить пальцами туда, когда хочется и убрать все помарки просто удалив их.       – Да, – голос Роберты был отрешенным и мне было ее почти жаль. Испытывать жалость в полной мере мешала боль в боку, где находилась оставленная ею рана.       – И вы решили обратиться к магам, чтобы узнать о судьбе мужа? Как скоро?       – Первый раз почти сразу, – говорила она монотонно, но мне казалось, что я кожей чувствую ту скорбь, которая сидела в ее сердце все эти годы и сейчас врезалась в него особенно сильно. Но утешить мне ее не хотелось, – Может быть через полгода. Я тогда только сбежала и должна была скоро родить. Потом несколько еще попыток было. Он приходил, но не говорил почему-то. Только хрипел.       Я кивнула себе. Все-таки горло я ему перерезала хорошо. И меня почти передернуло от осознания: удовлетворения эта мысль вызвала больше, чем омерзения к себе. Значительно больше. Омерзение возникло только тогда, когда я вспомнила, что испытывала по отношению к себе тогда. И было как будто воспоминанием о его правильности.       – Но потом все получилось? – не обращая внимания на свои эмоции продолжила допрос я, разглядывая Роберту. Она была теперь еще более бледной и осунувшийся, чем когда мы встретились. Как будто бы жизнь из нее утекала как вода сквозь пальцы.       – Да. В октябре этого года все получилось, как вы говорите. Он мне все рассказал. Все! И где тебя найти тоже! Убийца! Мразь! – жизнь на мгновение промелькнула в ее глазах, окрашенная в ярость. Она рванулась ко мне через стол, но ее тут же остановил Карл, усадив обратно.       – Давайте обойдемся без оскорблений, – устало сказала я, не дернувшаяся только потому что знала – Нюх не дал бы ей до меня добраться даже если бы остальные трое каким-то чудом не успели ее остановить, – и продолжим. Что именно он вам сказал?       – Что ты его обманула, что выдала себя за человека командования и казнила без суда и следствия. И попросил за него отомстить, чтобы он мог упокоится с ангелами.       – Именно сказал? – это был тот самый вопрос, ответ на который определил самое важное: был ли это действительно Клаус или кто-то, кто принял его облик. Но было важно не спугнуть речь и потому, как бы я ни была напряжена, я старалась говорить до равнодушия спокойно, – Не написал? Не показал мысленно?       – Сказал.       – Хорошо, – кивнула я, делая пометку и обводя ее несколько раз. Теперь пришло время второго вопроса, – Откуда золотые пули?       – Он сказал у кого можно купить. Сказал, что свинцом такую мразь не взять.       – Можете описать того, у кого купили пули? – спрашивая это, я как никогда сильно ощутила себя в детективном сериале. Но был нюанс, конечно, – Нюх, подай бумагу и карандаш. Будем составлять портрет.       – Не буду… – начала было Роберта, но я ее перебила с жесткостью в голосе:       – Напоминаю вам, что я все еще могу забрать вашу душу. И сделаю это обязательно, если вы сейчас мне солжете. А также о судьбе вашей семьи.       Роберта снова обмякла и, помолчав, заговорила, описывая мужчину, который продал ей золотые пули недалеко от Амстердама.       Когда мы закончили, я взглянула на бумагу. Потом на Роберту и только после этого встала, складывая портрет и убирая его во внутренний карман жакета:       – Благодарю за сотрудничество, – после чего взяла блокнот с заметками и обвела взглядом мужчин, – Господа, у меня все. Если у вас есть еще вопросы к ней, то оставляю ее вам. В обратном случае, предлагаю переместиться в столовую – время ужина.       Уже в дверях, я обернулась к Роберте:       – Что случилось с ребенком?       Она подняла на меня взгляд. Измученная переживаниями и жизнью женщина, потерявшая все и оттого выглядящая сломанной и сломленной.       – Его забрала испанка.       Я прошла метров двадцать прежде чем тихо, но слышимо для чувствительного слуха искаженных сказала то, что и так подозревала:       – Это был не ее муж, – пауза, которую я оставила для вопросов. И я снова заговорила, чувствуя себя так, как будто оправдывалась, услышав ложное обвинение в том, что сделала работу недостаточно хорошо, – Я нормально перерезала горло. Он не мог говорить. И поэтому он хрипел в других случаях. Это был кто-то другой.       – И кто же? – я развернулась на вопрос и увидела, как Карл скептично на меня смотрит, сложив руки на груди.       – Демон, – озвучила я очевидное для любого, внимательно изучавшего некромантию и демонологию. Но, тут же вспомнив, что маг тут только я, объяснила свою мысль, – У него есть доступ к нужной душе, чтобы вызнать подробности и обернуться покойным. И я думаю, что этот тот же демон из-за которого мы посетили Копенгаген и Тимишоару.       – Почему вы так думаете? – спросил Александр, подходя ближе.       Я молча достала портрет и, развернув, показала:       – Узнаете?       – Да, – кивнул Александр, хмурясь.       Теперь все сходилось.