Глава 37
9 декабря 2023 г., 23:26
Поезд Амстердам-Париж, Ноябрь, 1923 года.
Колеса поезда мерно стучали. Собирались ломающие глаза сизые зимние сумерки. Валил снег и заиндевевшие окна не оставляли возможности разглядеть хоть что-то снаружи. Я сидела, подобрав ноги на оттоманку и читала “Призрака оперы”. Рядом на столе лежал очередной чистовой чистовик статьи с внесенными правками, которые мне оставил герр Розенкрейц. Сбоку от статьи сохло письмо с моими соображениями насчет мыслей декана, с которыми была не согласна я и хотела бы обсудить прежде, чем вносить или не вносить дополнительные изменения в и без того серьезно поменявшийся за последние полгода текст. Все это я предполагала отправить из Парижа, куда мы отправились через два дня после того, как я закончила с Робертой. Эти дни я провела за работой над правками, пока Александр решал вопрос с переправкой Роберты в Российскую империю наиболее законным путем, а Карл бесконечно ругался с кем-то по телефону насчет застрявших где-то театральных грузовиков. Со мной в доме доктора О’Лерли все это время неотступно находились и Нюх и командор Диас. С последним мы распрощались перед самым отъездом. Он, взяв нашу машину и сделанные мной вотивные куклы нас троих, поехал в Париж окольным путем, после продолжительного спора согласившись: это действительно может обеспечить нашу безопасность до определенной степени эффективнее, чем еще плюс один в команду. Мы же, надев амулеты, которые должны были помешать поиску, сели на поезд. Все амулеты и вотивы сделала, конечно я. Не самый разумный ход, учитывая то, что мне до сих пор раз в сутки приходилось наносить на рану состав, нейтрализующий воздействие золота, наблюдая за тем, как от нее по коже расползаются темные ломаные линии, похожие на те, что отметили рану от серебра у Александра. Моя же рана, кроме уродливой отметины, еще и заставляла тратить на магию больше сил и времени, чем обычно. А потому в поезд я садилась после этого с легким головокружением и проспала как убитая едва ли не половину пути. В этот раз мы не стали ждать вагона дипмиссии, а выкупили другой, но тоже со всеми удобствами, где находились абсолютно одни, не считая стюардов, приносящих нам еду, и разместились с подобающим нашим статусам комфортом. Дверь гостиной-столовой хлопнула, закрываясь. На пороге стоял Александр: – Вопрос с фрау Клаус мы решили, – сказал он, подходя к столу и садясь на стул рядом. Взгляд его скользнул по письмам, – Как вы себя чувствуете? – Физически – нормально, – качнула я головой и отложила книгу, – Но вот ментально… Меня откровенно беспокоит, что за год меня нашли все, кого я избегала до этого и, откровенно говоря, собиралась избегать и дальше. Да боги, я даже отклонила возможность поучаствовать в ассамблее демонологов в Брюсовой башне на правах ученицы герра Розенкрейца, чтобы вам на глаза не попасться! А это было бы очень престижно и почти наверняка ускорило бы получение мной места при Кафедре. И вот за год меня находите сначала вы, потом Карл, а потом сразу и коммунисты, и вдова Клаус. Это заставляет меня сомневаться в собственной компетентности: что-то я сделала в значительной степени не так раз так вышло. – Я вас не искал, – тихо сказал Александр после короткой паузы. – Что?.. – мне показалось, что я ослышалась. – Я вас не искал, – повторил Александр громче. И добавил, – следует сказать, что искал, конечно, но тогда в Кракове я был по делам государя, а не из-за вас, – он помолчал. Потом подошел к бару, достал оттуда бутылку “Сангре” и бокал. С ними он вернулся за стол. Мне он наливать это не стал бы даже если бы я попросила: доктор строго запретила мне употреблять все, что могло способствовать кровотечению. И Александр это знал. Налив себе, он посмотрел в окно, хотя за ним ничего не было видно и, наконец, заговорил, избегая смотреть на меня, – сначала, конечно, я вас искал. Сразу после того, как вы пропали я предпринял ряд шагов, чтобы вас найти. Но они оказались безуспешными – хаос войны значительно усложнял задачу. Позже пришлось временно поиски свернуть: началась революция и между знанием вашей судьбы и судьбой Короны, я… – Выбрали Корону, – закончила за него я. Ожидаемо. Александр кивнул и продолжил: – После революции и реставрации было крайне много дел. Николай Александрович больше не мог напрямую влиять на мое положение, а Алексей Николаевич был всегда расположен больше ко мне, чем к Григорию Ефимовичу, а это означало, что я постепенно перестаю находится в почетной ссылке на своем посту в Охранном отделении и начинаю заниматься более привычной мне работой при дворе и от имени двора. Но от первых обязанностей внутри Охранного отделения меня до сих пор не освободили в полной мере. Что уж говорить о прошлых годах? Но все же их с недавних пор начало становиться меньше и отбывая прошлым годом в Краков я был твердо намерен по возвращении снова направить свои силы на ваш поиск. Однако, наша встреча произошла раньше. Не думаю, что вы были к ней готовы. Я тоже не был к ней готов. – Признаться, – медленно проговорила я, – вы не производили впечатление того, кто не был готов к встрече. Я была абсолютно уверена, что это засада. Александр издал смешок: – Нет. Но я очень старался произвести такое впечатление. Со мной был мой корпус и я не мог позволить им думать лишнего. К счастью для меня, вы шли по прямой и у меня было несколько минут, чтобы быть почти наверняка уверенным – это вы. И придумать, что вам сказать. Упустить вас было бы преступлением. Послать за вами кого-то – рискованно в кадровом смысле: я все-таки предполагал, что венский инцидент – ваших рук дело, хотя и в это слабо верилось. Я привык о вас думать, как о той, кто не стала бы марать руки. К тому же таким ужасающим образом. Но и отрицать эту возможность было бы непрофессионально. Так что нет. Я вас не искал. И Карл вас не искал. Он расставил на вас ловушку и несколько лет провел в пустом ожидании. Что до коммунистов – это чистой воды совпадение, что они оказались теми, кто связан с Урицким. Единственная, кто вас искала целенаправленно – это Роберта Клаус. И ту буквально к вам подвели. Вы хорошо спрятались. Но вы сами знаете что у магов особые отношения с судьбой. То, что все вот так сложилось – воля божественная, перед которой мы можем только склонить голову. – И зачем вы хотели меня искать? – уцепилась я за самую важную для себя мысль. Горячичный бред вылился для меня в сон о прошлом и оттого сердце все еще болезнненно ощущало то разочарование, которые я испытала, услышав, что он хочет видеть меня только своей крестницей. Впрочем, там было полно его сотрудников. Конечно, он не стал бы при них говорить о другой стороне нашей связи. Но тогда я об этом не подумала. Александр поймал мой взгляд: – Сообщить о том, что Корона не имеет к вам претензий и что вы можете вернуться в Петроград. Ко мне. И намекнуть на пересмотр наших отношений в более неформальный характер, – пауза, – Когда вы уезжали, я собирался, но так и не собрался, предложить вам подумать о том, чтобы стать любовниками. Я отдавал себе отчет, что создаю себе, в ваших глазах, репутацию мужчины, который вами пользуется и хотел, чтобы это изменилось. Я решился сблизиться с вами не только физически. Но, в конечном итоге, решил, что раз вы стали свидетельницей произошедшего с вашим напарником Арсением, то будет не к месту говорить об этом и оставил все до вашего возвращения. Которого не произошло. Узнав о том, что вы мертвы, я был раздавлен. Не столько потому что я вас потерял: это была бы не первая для меня смерть кого-то близкого и я научился с этим жить. Но главным образом потому что не мог не думать о том, что вы погибли совсем одна, не имея даже такого утешения как мысль о том, что вас есть кому оплакать. Если бы не ваш доклад, мне было бы гораздо сложнее пережить всю эту революционную канитель, – говорил все это Александр тихим размеренным голосом от чего это все звучало почти как исповедь. Очень хотелось пошутить о том, что у него по-прежнему первое место в соревновании на худшее признание в любви. Или еще как-нибудь. Просто, чтобы не ощущать себя так, как будто меня резко дернули под воду. Не думать о том, что мне признаются не только и не столько в любви, сколько деляться очень личным. И делится тот, кто, как я знала, не привык в принципе говорить на такие темы. Хотелось сбросить напряжение и я ухватилась за ниточку, которая казалась мне спасительной. Александр чуть улыбнулся, услышав вопрос: он все понял, зная меня лучше, чем кто бы то ни было в этом мире. – Эта информация действительно имела значение? – спросила я. Вопрос этот меня действительно волновал: тогда, в Румынии, мне казалось, что она была чрезвычайно важной. Спустя годы мне перестало так казаться, но настоящую оценку той информации мог дать, наверное, только Александр. – И весьма большое, – кивнул он, – К тому же, благодаря ей, мы смогли поймать и ликвидировать вашего беглеца, Петра Каразина, который нес в Петроград известия о провале. Он тоже очень мешался у нас под ногами. Настроение сразу испортилось. Разговоры об убийствах во имя или против революции наводили на меня тоску и заставляли вспоминать о том, что я в них тоже замешана. А ведь когда-то я хотела избежать вмешательства в ход истории… Хотя тут она и без меня шла несколько иначе. Я потерла руки, как будто бы пыталась оттереть с пальцев невидимое пятно крови. Когда я же успела из хорошей девочки превратиться в… то, кем теперь стала?... Эта мысль натолкнула меня на другую. – А где Карл? – спросила я, вдруг поняв, что не видела его сегодня. – У телеграфа, – Александр качнул головой в направлении, где, как я знала, находился телеграф поезда, – Его можно найти по звуку: похоже, простого решения доставки его театра в Париж не существует и он обещал пустить своего собеседника самого на детали к новым автоматонам в случае провала, – Александр чуть усмехнулся. Я поежилась: мне не казалось, что слова Карла – фигура речи. Закрыв книгу, я спустила ноги на пол и нашарила стопой туфли: – Пойду его успокою, пока его не высадили как буйного.Республика Франция, Париж, ноябрь, 1923 год.
– Дорогая, дорогая, дорогая! – на меня из толпы на перроне обрушился снежный вихрь, захватывая в объятья и сжимая так, что я не могла дышать. – Габриэль, – прохрипела я, – давай сначала обозначимся? Из всех нас Габриэль, привыкшая к исключительной почтительности к себе, а потому не верившая, что ее или ее друзей кто-то может рискнуть подменить, наименее строго относилась к приветственной церемонии. И потому я бы больше забеспокоилась, реши она сама провести ее строго и до точки. И все-таки отклоняться от нее, особенно сейчас, я считала неразумным. Ответ же Габриэль был ожидаем: – Зачем? Я и так вижу, что это ты! – у Габриэль, надо сказать, было преимущество. Она была выше меня на голову и обладала хорошо развитыми мышцами, умело скрываемыми воздушно-зефирными оборками блузок и платьев, изящно скроенными пальто и обилием кружев. И потому вырваться из ее объятий, без обращения к магии, было для меня задачей не из простых. Я пошла на уловку: – Выпусти меня хотя бы! Ужасно хочется полюбоваться твоим новым пальто! Это сработало. Она была модницей почище меня и обожала красоваться в обновках. В которых была всегда чудо как хороша. А сейчас – особенно. Метель припорошила ее и теперь на светлой ткани наряда и белых – след Искажения – волосах мерцали снежинки, делая ее похожей на очень искусную скульптуру, какие тут делали зимой, если позволяла погода. – Тебе очень идет! – резюмировала я, делая шаг назад, к Карлу и Александру, стоявшими за моей спиной и молча наблюдающими нашу с Габриэль встречу, – Но обозначиться все-таки надо, – и пояснила, – Для надежности. Я тут, знаешь ли, опять столкнулась с подменой, а дела у меня сейчас идут… – я замялась, пытаясь придумать, как объяснить Габриэль серьезность положения, но не рассказывать посреди толпы всю суть проблемы, часть из которой вообще была королевской тайной. Наконец, подходящие слова нашлись, – Я с герром Розенкрейцем о части из них советовалась. Габриэль вдруг стала серьезной, сбросив привычный, почти сросшийся с ней образ легкомысленной модницы, и посмотрел на меня с тревогой: мы все знали, что я, тянувшаяся к декану едва ли не больше всех прочих студентов, относившаяся к нему с дочерней любовью и почтительностью, терпеть не могла его тревожить своими бедами и предпочитала решать все сама, обращаясь к нему только если дело было совсем уж дрянь. И то, что я с ним советовалась о своих делах говорило о слишком многом. – Хорошо, – кивнула она и мы обе сняли свои пальто, отдав их каждая – своему слуге, и закатали рукава платьев, чтобы проверить татуировки друг друга. – Иди и смотри, – проговорила я, соприкасаясь кольцами, – Ты пришла как победоносная, и чтобы победить. – Иди и смотри, – ответила Габриэль, – ты пришла взять мир с земли. Все было в порядке. Теперь уже я могла обнять подругу и, повернувшись к мужчинами, представить их: – Это Карл Фосс и Александр Троякий. Я всем говорю, что они мои телохранитель и крестный, но на самом деле они мои любовники, – говоря это, я сама не верила, что действительно произношу эти слова, – давние любовники. Мы были вместе еще до того, как я приехала в Прагу. – А, так значит… – начала она, явно собираясь быть второй, кто расскажет обо мне слишком много лишнего.. – Не начинай, – закатила я глаза, перебивая ее, – Гадес и так меня уже подставил со своим непомерно длинным языком. Карл, Александр, это Габриэль Сен-Жермен. Она – наша Пандора. – Мы весьма рады знакомству и благодарны за то, что согласились оказать нам свое гостеприимство, – начал Александр, намереваясь соблюсти все приличия, но Габриэль, подав руку для поцелуя, остановила речь его жестом: – Достаточно формальностей. Все в карету! Я замерзла! И хочу есть! Нам пора домой: бабушке не терпиться увидеть мальчиков Санни и вручить ей все накопившиеся за прошедший год подарки. А еще, дорогая, ты не поверишь, но мы уже начинаем украшать дом к Рождеству! Ты должна это увидеть и как можно скорее! Я успела задремать под стук колес кареты и тихий разговор мужчин на французском, однако действительно глубоко уснуть мне помешала Габриэль, придвинувшаяся ко мне вплотную и пихнувшая меня в бок: – Я вот все в толк не возьму, когда ты пересмотрела свое отношения к amour a trois? Помниться, эта идея от Клода вызвала у тебя такое бурное отторжение, что вы даже расстались на полгода, пока он не явился к тебе с обещанием больше не вспоминать ни о чем подобном. Я бросила взгляд на мужчин, которые, когда заговорила Габриэль, замолчали и, несмотря на то, что смотрели каждый в свои записи, создавалось ощущение, что они очень внимательно нас слушают. Но не молчать же вместо ответа! Смущаться, в конце концов, поздно, если подумать. – Мы с Александром и Карлом снова встретились спустя годы разлуки с каждым из них и… – я старалась говорить так, как будто ничего особенного в моих словах нет и подобные отношения – самая рядовая практика из всех возможных, – мы решили, посоветовавшись, что многомудрая госпожа не обязана выбирать между двумя любимыми блюдами, ограничивая себя в чем бы то ни было, и имеет право вкушать от обоих, – говоря это, я точно помнила, из какого сериала подрезала эту метафору. Перед глазами даже встал кадр с Лукрецией Борджиа, прикасающийся к пирожным на подносе, но в том, что кадр этот выглядел именно так, как мне виделось, я не была уверена и вряд ли когда-нибудь смогу себя проверить. Смотреть в сторону мужчин при этом у меня не было никакого желания. Потому что один насмешливый или приглашающий взгляд и мое показное спокойствие обратиться в прах и пепел, а я превращусь смущенную институтку. – Умеешь ты все-таки преподносить сюрпризы! И какие замечательные! Один другого лучше, – восхитилась Габриэль, напоминая в этот момент чем-то Лауру и рождая вопрос: может ли след Искажение что-то говорить о самом Искаженном? Есть ли об этом труды? Было бы неплохо узнать, обратиться к библиотекам Башни и герра Беккера, – Может, у тебя есть еще пара интригующих тайн? Я замерла. Сердце забилось так часто, как перед ответом на экзамене или выступлением на конференции, к которым я вроде готова, но боюсь плохого результата. Слишком удачный момент, чтобы его упустить. Слишком тонкий, чтобы был шанс что-то исправить, если все пойдет не так. – Есть, – наконец кивнула я, решившись, – Но… Давай ты отправишь телеграммы Торгильсу и Лоренцо. Мне необходимо до Рождества рассказать вам это. Но я хочу, чтобы обо всем вы услышали вместе. – Все так серьезно? – спросила Габриэль обеспокоено, снова позволяя себе настоящей выглянуть наружу и посмотреть на меня серьезным взглядом. – И даже серьезнее, – кивнула я, хмурясь. Не ошибка ли это? Габриэль кивнула, сжимая мою ладонь и перевела взгляд на мужчин. Я уже знала, что она собирается следующей фразой разогнать тучи и разрядить напряжение, скопившиеся в карете. И оказалась права: – К слову, господа, это Санни не знает французского, – весело сказала Габриэль, переводя взгляд с одного на другого, – А для меня он – родной. Так что попридержите языки, – и лучезарно улыбаясь. – А о чем оии говорят? – заинтересовалась я. – Ни о чем плохом, дорогая, – заверила меня Габриэль, – Думаю, ты скоро сама все узнаешь, если они не передумают. А я откровенно надеюсь, что этого не случится.Республика Франция, Париж, декабрь, 1923 год.
Прошли почти две недели. Наступил декабрь. Рана потихоньку заживала, но смотреть на ее след мне было больнее, чем ощущать ее саму. Следы эти, которые мне казались красивыми на коже Александра, на моей вызывали отторжение и желание вырезать кусок кожи, отмеченный золотом целиком. Габриэль, будучи целительницей, только качала головой – поверхностный ожог золотом можно было убрать, если он не сходил сам со временем. ”Трещины” от проникающей раны – нет. И чем с большей силой и скоростью было нанесено повреждение, тем ярче они были и длиннее. Колотая рана выглядела бы куда как менее жутко, но мне не повезло. В меня стреляли. Теперь это – было со мной навсегда. Утрами, когда я вставала, а Александр ложился, я приходила к нему и просила показать его шрам. Глядя на него я пыталась смириться со своим, но выходило плохо. То что на нем выглядело следом отваги и добавляло фактуры, мне отчаянно не шло как я ни пыталась убедить себя и Габриэль с Нюхом в обратном. Утешало, пожалуй, только то, что эта часть тела у меня никогда не бывала открытой. А без купальников я как-нибудь проживу. Наверное. От мужчин свое состояние я пока, как мне казалось, успешно скрывала: в доме Габриэль, расположенном в самом центре Парижа, из окон которого открывался вид на возводимые павильоны самых значимых экспонатов Всемирной выставки, у меня была своя комната, которую я отказалась менять на общую с ними, а близости Габриэль велела мне избегать еще минимум неделю для более надежного заживления раны. Александру же я говорила, что просто сравниваю наши шрамы, надеясь, что моя полуложь выглядит убедительно и что за неделю я успею смириться. Но с каждым днем, вставая и разглядывая на туалетном столике шкатулку с тремя золотыми пулями, хранящиеся у меня на бархатном ложементе, я все отчетливее понимала – не выйдет. Я проиграла. И то, что остальные дела налаживались, только ухудшало мое состояние – куда сложнее держать себя в руках, когда окружающие находятся в приподнятом настроении. Но я старалась. Насколько могла. Немного помогло то, что Карл меня сводил в свою “кукольную мастерскую”, которая, наконец, добралась до Парижа. “Чудесное шоу автоматонов пана Жижека” вместе с большинством павильонов и огромной гоночной трассой разместилось в пригороде Парижа, образовав еще один город, в котором спали, ели, пили и работали сотни персон. Там, среди ярких палаток и шума строительства, расположились фургоны “Шоу”, для которого тоже возвели свою сцену и свой павильон, где за помещением с экспозицией была небольшая мастерская и хранилище, где я смогла разглядеть автоматонов вблизи. – Ты их усовершенствовал, – сказала я, изучая “кукол”, состоящих из металла, дерева и плоти. Вряд ли о последнем узнает хоть кто-то из гостей Выставки: такие жуткие тайны, которым место в выпуске тру-крайм подкаста, лучше держать подальше от любопытных глаз и чувствительных умов. Карл довольно кивнул, кладя руки в карманы и обходя меня, чтобы встать за мой спиной: – Я существенно переработал очень многое. Это нужно было потому что теперь это были не бойцы, а артисты. Впрочем, – он потянулся, прижимаясь к моей спине, и передвинул небольшой рычажок в руке автоматона, которого я рассматривала. Из той выскользнуло лезвие, – все они имеют вторую профессию. Меня отчего-то прошиб холодный пот, а ощущения меня отбросили назад, в румынскую деревню. Что-то было невероятно зловещим в том, что Карл сделал. Гениальное, вызывающие восхищение, но в то же время зловещие. – Слушай, – спросила я, вдруг вспомнив кое-что, – а это все – полностью твоя разработка или ты кем-то вдохновился? – Моя, – еще больше надулся от гордости Карл, – И абсолютно уникальная. А что? Я хотела было ответить, но в дверь постучали и почти сразу к нам заглянул управляющий пана Жижека – пан Счасный, невысокий, похожий чем-то на золотистого ретривера, чех: – Простите, что беспокою, пан Жижек. К вам посетитель, – сказал он как будто бы не застал своего нанимателя, зажимающего среди автоматоматонов свою гостью. Интересно, знал ли он, из чего все эти “куклы” состоят? Знал ли все их тайны? – Кто? – спросил Карл, выпуская меня из рук. – Некто Александр Троякий. Сказал, что вы знакомы. Мы до этого уже обходили – и не раз – центральные павильоны в поисках царевны. Но там ее мы не находили. И, конечно, отправляясь к “пану Жижеку”, мы планировали обойти с маятником основную площадку до того, как схлынет хаос и Выставка наполниться посетителями. Карл, имея допуск, мог приводить сюда кого угодно и потому мы беспрепятственно ходили по подходящей к концу стройке, не столько наслаждаясь уже размещенными чудесами достижений промышленности, науки и магии, сколько ожидая не начнет ли дергаться маятник, который я несла на полностью опущенной вниз руке, чтобы не привлекать к нам лишнего внимания. За нами, обернувшись псом, трусил Нюх, наблюдая за кристаллом на цепочке. Так казалось, что барышня играет таким образом со своим псом, да и только. Ничего особенного в этом не было, даже если бы кто-то и заметил маятник в просветах между нашими пальто. Мы прошли больше половины немалой будущей площади Выставки, когда кристалл вдруг взмыл вверх, ударяя меня по ладони и, одновременно с этим, раздался лай Нюха. Подняв взгляд вслед за движением маятника, мы увидели плывущую над площадкой махину, чем-то напоминавшую гибрид дирижабля и крейсера вроде “Титаника”, которая, на мой взгляд, держалась в воздухе исключительно благодаря чуду и значительной доли магии – другого объяснения у меня не было. – Что это? – спросила я. – “Крылья Гавриила”, – ответил Карл не без почти мальчишеского восхищения в голосе, – Тебе эта хрень должна прийтись по душе. Ее представляет какой-то русский: решил зайти в воздухоплавание с козырей. Ничего никто от него не видел, пока он вот это не пригнал на Выставку. – И царевна находится на нем, – задумчиво добавил Александр, наблюдая за тем, как кристалл отклоняется в сторону вместе с движением корабля как привязанный. – Попасть туда будет непросто. Экскурсию туда обещают только партнерам – я узнавал – а никто из нас этим делом не занимается и на богачей, которые могут дать денег этому гению, тоже никто из нас не похож, – задумчиво сказал Карл, провожая взглядом корабль, который, завершив один круг, пошел на следующий. – Но ведь туда же должны доставлять еду, – заметила я, – если там царевна, то она там не одна и этим людям нужно что-то есть. Кто-то их должен обслуживать. Я могу попытаться туда наняться служанкой, а вы проберетесь в ящиках из-под провизии: я уверена, они колоссального размера должны быть, чтобы не слишком часто спускаться вниз. В нужный момент я просто вас выпущу, а дальше будем действовать по обстоятельствам. – Нет! – вдруг резко ответил Карл, – План говно! Как он вообще пришел тебе в голову?! – я подняла на него взгляд и заметила, что лицо Карла перекосило так, как будто его разбил инсульт. Он схватил меня за плечи и тряхнул настолько сильно, что шляпка слетела с моей головы, а я от неожиданности рефлекторно наступила на его ногу каблуком туфли. Правда от этого он меня не отпустил, – Кто тебя, блять, надоумил это предлагать, а?! А?! Говори давай! Проложить крик ему помешали Александр и Нюх: пока первый аккуратно оттеснил Карла от меня, начав ему что-то выговаривать на французском, второй, приняв облик человека, отвел меня в сторону, подобрав шляпку и встал передо мной, чтобы остановить Карла, если Александр с ним не справиться. Я позволила это сделать, ощущая себя оглушенной и растерянной. Видя это, Нюх подал мне мой портсигар и зажег извлеченную оттуда сигарету. Вернулись к нам Александр и Карл как раз к тому моменту, как я докурила и затоптала окурок в пыль. – У меня, уважаемые, – начал Александр, – есть план лучше. Карл избегал смотреть на меня и был хмур, но после слов Александра перевел взгляд на него, тоже доставая сигареты. – Мы слушаем, – ответила я за всех поскольку Александр явно ожидал вопроса. – Посмотрите, будьте добры, в ту сторону, – махнул рукой Александр. Там, куда он показывал, практически в центре Выставки, крепили большую растяжку с надписью. Нюх, не дожидаясь моего вопроса, перевел: – “Автогонки без правил!”. Ниже: “Приз – экскурсия и ужин на воздушном пароходе “Крылья Габриэля” для победителя и его спонсора”. Дальше – сумма денежного вознаграждения. Весьма любопытная, к слову. – И кого мы посадим за руль? – спросила я, неторопливо доставая следующую сигарету и разглядывая растяжку. Ощутив на себе взгляды я перевела свой на мужчин: они пристально смотрели на меня. Всю дорогу домой Карл молчал. Зайдя в дом, он сразу, не сказав ни слова, ушел к себе. Александр, на мой вопрос о том, знает ли он, что случилось, только пожал покачал головой: – Наш друг бывает не в духе и любит молчать о причинах этого. Я не смог узнать, в чем была причина такой его реакции. – Пойду узнаю, – сказала я, снимая пальто и отдавая его вместе со шляпкой Нюху. И со вздохом добавила, – все-таки это из-за меня. Карл сидел в отведенной ему гостевой спальне, которая выглядела так, как будто бы он в ней и вовсе не жил. Единственный островок, показывающий, что мы находились не в случайной пустой комнате – постель, смятая после сна и не убранная затем прислугой: той, по нашему настоянию, было строго запрещено появляться без нашего приглашения в комнатах: необходимость самим приводить комнату в порядок было малой платой за снижение рисков утечки информации. На звук открывающейся двери Карл даже не обернулся, сгорбившись на диване, стоящим спинкой ко входу. Впрочем, я была уверена, он и так знал, кто вошел. Мои шаги, пусть даже и тонущие в толстом ворсе ковра, были ему хорошо слышны и знакомы. Я тихо прикрыла за собой дверь и, пройдя вглубь комнаты, села на диванчик напротив. Теперь нас разделял только низкий чайный столик, на котором стояли уже порядком увядшие цветы. Какое-то время мы молчали. Потом я, наконец, спросила: – Что я сделала не так? Карл поднял на меня взгляд. Потом медленно снял перчатку с протеза и бросил ее на стол, откидываясь на спинку дивана: – Сколько тебе лет? – Почему это так важно тебе? – нахмурилась я, тоже откидываясь на спинку и садясь нога на ногу. С небольшой задержкой я поняла, что это в моих юбках и платьях а-ля носферату так сидеть было эффектно, но при этом почти прилично. Модные же ныне платья были чуть короче и теперь ткань едва ли не открывала колени. Стало неловко, но менять положение или пытаться натянуть юбку ниже я не стала, решив вариться в ощущении неуместности моей позы и дальше, чтобы не привлекать к ней дополнительного внимания. К тому же Карлу было явно не до того. – Ответь уж, будь добра. Почему это для тебя такой секрет? – говорил он вроде спокойно, но в голосе прорезались те интонации, которые, я это помнила, не означали ничего хорошего. Но этого было мало, чтобы вытащить из меня ничего такого, чего я не хотела бы говорить. А говорить о своем возрасте мне не хотелось совершенно. – А почему тебе это так важно знать? – с не меньшим нажимом спросила я, поджимая губы, – Мы оба знаем, что ты не малолетку ебешь. Для чего еще тебе нужно это знать? – Да потому, – с угрозой заговорил Карл, – что если ты это у МакКина набралась таких охуенных идей, как сегодняшняя, то ничто не помешает мне развесить твои кишки по этой комнате. Даже то, что я не знаю, как без тебя жить. – Каких идей? – нахмурилась я, чувствуя, что между мной и смертью сейчас расстояние куда как меньшее, чем на операционном столе доктора О’Лерли. И это меня совсем не будоражило, хотя обычно угрожающая интонация Карла действовала на меня именно так.. – Про ящики с провизией, – с деланным безразличием ответил Карл, – Именно таким образом они пробрались к нам и вырезали нас всех, если не знала. В тот день когда я, как ты говоришь, воспринял ликантропию. И если ты с этим связана… Он оставил фразу неоконченной. Я встала. Отойдя к окну, я от желания движения выглянула на улицу, а потом перевела взгляд на Карла: – Мне… Тридцать четыре года, если я не ошибаюсь с подсчетом, – сказать это оказалось проще, чем я думала, но вместо облегчения меня накрыло тревогой. Поэтому я проложила говорить, – Я не могла быть при МакКине, даже если бы была в Африке в этот момент: никто не будет брать к наемникам десятилетнего ребенка или сколько мне там было бы, если бы я родилась здесь. А я родилась не здесь. Мне было двадцать три, когда я попала сюда в тысяча девятьсот двенадцатом… Тринадцатом, по григорианскому календарю. – И почему ты это так тщательно скрывала? – в голосе Карла все еще было напряжение. Я взяла из стоящей рядом шкатулке с сигаретами одну и, щелкнув пальцами, закурила. После пары затяжек стряхнув пепел, я ответила: – Потому что мне страшно. – Страшно? – приподнял он брови. – Время идет. Я здесь – подумать только! – почти одиннадцать лет. Это треть всей моей жизни, – я чуть помолчала, – Да и тридцать четыре – это очень много. Я ощущаю себя… старой? Как будто бы скоро я выйду в тираж. Даже… на моей родине мне в мои двадцать три начинали намекать на всякие тикающие часики и то, что “бабий век короток” – я показала пальцами кавычки зло выплевывая слова, – Тут женщинам это начинают говорить еще раньше. Поэтому меня пугает мой возраст. И мне нравится врать, что мне двадцать шесть. Какое-то время Карл молчал, а потом расхохотался и хлопнул себя по колену: – Иди-ка сюда, вороненок. Я, поколебавшись, потушила сигарету в пепельнице и подошла. Чуть помедлив, я села на колени Карлу, но тот мотнул головой: – По-другому сядь. Я поняла, о чем он сразу, но меняла положение, чувствуя себя абсолютно деревянной. А оседлав Карла, старалась смотреть в сторону, чтобы не покраснеть еще сильнее: это была одна из тех поз, которые он так любил и которые неизменно заставляли меня чувствовать себя одновременно хорошо и плохо – мне нравилось так сидеть, но было в этом что-то для меня слишком бесстыдное. В Румынии этот эффект постепенно сошел на нет, но разлука все вернула на прежние места. Карл положил ладони мне на бедра и провел ими вверх, до талии, а потом обратно: – Ты проживешь еще минимум десять раз по столько же, – тихо сказал он, – по вашим меркам ты почти дитя. Я – тебя старше, давай округлим, в два раза. Кровосос нас – того больше, – говорил Карл с несвойственной ему нежностью, – Тридцать четыре – прекрасный возраст для тебя. Как и любой другой, – он потянулся ко мне и поцеловал в угол губ, – Прости за дурость, вороненок, но сама понимаешь, я был на взводе и… немного не в себе. Я кивнула. Конечно, я понимала. Он прижал меня к себе. Я обняла его за шею. Какое-то время мы сидели так, не шевелясь. Тишину нарушила я: – А если я тебе соврала? У меня же нет никаких доказательств. Он прижал меня крепче и сказал шепотом: – Я тебе верю на слово. Всегда, – он провел по моей спине, бокам, нежно огладил скрытую повязкой рану и отстранил меня от себя. чтобы задумчиво взглянуть в мое лицо. Во взгляде его при этом читалось что-то незнакомое, – А еще, – сказал он, наконец, – мне всегда тяжело смотреть на тебя в этих платьях, если я вспоминаю, что ты под ними не носишь всех этих твоих обожаемых тобой корсетов. У меня от одной мысли о том, что ты, считай, голая по улицам ходишь, сразу стоит как каменный, – он ухмыльнулся. Я покраснела. Теперь я поняла, что я ощутила под своим бедром. – Думаю, тебе тесно, – сказала я, как будто невзначай устраиваясь поудобнее на его коленях. Взгляд Карла от этого стал одновременно хищным и мученическим. Я положила ладони ему на грудь, – я могла бы… немного побыть сверху. Если ты хочешь. Но только немного. Я стала тяжелее… – Заткнись, – оборвал меня он с рыком, – и освободи путь для меня. Платье я снимать не стала, сняв только белье, которое могло бы помешать, пока он готовил себя для нас. Замерев над ним, я чуть помедлила, но Карл нетерпеливо схватил меня за бедра и насадил на себя. Я сдавленно охнула. Мне показалось, что в кожу впиваются когти и, бросив взгляд вниз, я поняла, что руки Карла действительно стали больше напоминать лапы. Внизу живота стало жарко и томительно. На лице Карла, когда я снова перевела на него взгляд отразилось самодовольство и он шлепнул меня: – Не тяни время. И распусти, черт возьми, наконец, волосы. Двигаться быстро я не только не хотела, но и не могла: Карл не был тем, к кому можно было легко снова привыкнуть за пару раз и мн требовалось снова освоиться, а рана требовала осторожности. Но терпения вскоре перестало хватать не только ему, но и мне. Хотелось, чтобы было по-другому. Ярче. Резче. Грубее. И не только мне одной. Он стал мне помогать, но вскоре подхватил под бедра и, сделав три шага к стене, прижал меня к ней, чтобы каждым своим движением впечатывать меня в нее, выбивая из меня стоны один за другим. Я впивалась ногтями в его плечи, не оставляя следов только потому что он тоже, торопясь, не снял ни рубашки, ни жилета. – Маленькая похотливая дрянь, – зашипел он, двигаясь все интенсивнее, так, что слов в моей голове не осталось: только бессмысленные звуки, перемежаемые попытками дышать, – Нравится, когда все знают, что тут с тобой делают, м? На весь этаж кричишь. Кровосос твой стоит под дверью и услышал бы все даже не будь кровососом. Нравится тебе это? Я поперхнулась стоном, испуганно взглянув на Карла. Тот засмеялся и, выйдя из меня, опустил меня на пол: – Раздевайся. Полностью, – велел он. Я сделал шаг назад. Жар, еще мгновения назад, едва ли не обжигавший изнутри, остыл: его заменила одна мысль – если я разденусь, то он увидит все. И то, насколько я действительно поправилась за эти годы и, что самое ужасное, уродливые “трещины”, расходящиеся из-под повязки. Я неуверенно спросила: – Давай, обойдемся без этого? Когда тебе мешали мои платья? – Когда тебя смущала твоя нагота? – приподнял бровь Карл, сбрасывая одежду и обводя меня пристальным взглядом, в котором читался голод. – Меня смущает не нагота, – выдавила, наконец, я. – А что? – Карл собрал одежду и бросил ее на диван. – Это все плохо выглядит, – ответила я через силу, злясь на свое внезапное косноязычие. Карл провел ладонью по моей щеке: – Что – все? – Мое тело. Карл наклонил голову вбок и с насмешкой спросил: – Ты думаешь, что я не помню, как оно выглядит? – С тех пор стало хуже, – возразила я. И добавила, как будто это могло хоть что-то объяснить, – Еще хуже, чем было в сентябре. Почему-то сказать напрямую, что больше полноты меня теперь тревожил след от пули, у меня не было сил и я стала уходить в какие-то раздражающие иносказания. Раздражали они, впрочем, не только меня. Цыкнув, Карл одним движением стянул с меня и платье, и сорочку. Теперь ничто не скрывало от него уродливых темных линий, которые делали мою кожу похожей на треснувшее стекло. Он провел по ним пальцами протеза и только после этого сказал: – У Александра похожий. – Серебро, – дернула я плечом, отведя взгляд в сторону. Я не хотела видеть, что выражает его лицо, когда он смотрит на след от пули. – А у тебя золото, – он встал на колени передо мной и поцеловал одну из черных “трещин”. Потом другую. И следующую, спускаясь по ним все ниже, к паху. Обхватив меня за бедра так, что я не могла теперь ни отклониться, ни бояться того, что не устою под его напором, он коснулся языком чувствительной кожи между ног и обвивая им клитор. Если его план был в том, чтобы заставить меня забыть о шрамах, то он удался даже слишком хорошо. Я схватилась за его руки, то ли ища еще больше опоры, то ли пытаясь освободиться, но он продолжал меня держать, пока я снова не ощутила, как меня становиться жарко и как внутри разгорается нетерпение. Только после этого он встал, толкая меня на кровать и нависая сверху. – Это самый красивый шрам, который я видел. Он чертовски хорошо тебя дополняет, – хрипло сказал он, – И не тебе, с твоими воронами на плечах, стесняться следы боевых ран. – Но ты же тоже носишь перчатку на протезе, – возразила я. – Черт бы тебя побрал. Ослица, – недовольно сказал он и я испугалась, что он сейчас встанет и уйдет. Захотелось зажмуриться и приготовиться удержать его, но вместо этого он склонился, целуя меня в шею, а потом приблизил свое лицо к моему, глядя в глаза, – если ты пообещаешь больше не нести чушь про свой шрам, то я пообещаю больше не носить перчатку без необходимости. Подам, мать твою, пример как старший. Ты, блять, действительно думала, что я увижу твою шрамину и бочка и мой стояк, которым можно забивать гвозди скукожиться? Я тебе что, мальчишка, который бабу только на картинках видел? – он положил мою ладонь себе на член, – Вот, проверь, если на слово не веришь. Я с полминуты смотрела на него опешившим взлядом, а потом, не без помощи магии перекатилась, снова оседлав Карла поверх бедер и положив руки ему на горло: – Я тебе что говорила о том, что будет, если назвать меня бабой? Вместо ответа он сместил меня, снова насадив на член и, воспользовавшись тем, что я отпустила его шею, практически рухнув на него от неожиданности, снова подмял меня под себя. Закинув мои ноги себе на плечи, а запястья зажав над головой, он принялся издевательски неторопливо двигаться, разглядывая мое лицо, злость на котором, надо думать сменилась на нечто совсем иное. – Мне мало, Карл, – просяще сказала я. – Неужто? – став только медленнее, спросил он, – И что же ты хочешь добавить? – я не успела ответить, как он продолжил, – Хотя, думаю, знаю. Тебе ведь одного члена мало. Надо больше, да? – он провел металлическим когтем по моей щеке к шее, – Мы можем позвать Ксандра. Что скажешь? Пусть посмотрит, а потом займется тобой следом, м? – Нет! – резко почти выкрикнула я. Карл засмеялся, выпрямляясь. Он отпустил мои руки, но я все равно чувствовала давление на запястьях. Телекинез. Невероятно тонкий для Карла. Который позволил ему использовать руки иначе, поглаживая меня, делая еще более нетерпеливой, но при этом не имеющей ни малейшей возможности повлиять на него. – Мне кажется, что кто-то покраснел, – хмыкнул он, – Но пусть. Скажи лучше, чего же ты хочешь? Чего тебе мало? Смотри на меня! Мне захотелось его стукнуть. Его, что ли, Александр подучил? Но ужаснее всего, что мне нравилась эта игра. Именно потому, что сказать о том, что именно я хочу было для меня невероятно сложно. Особенно глядя на Карла. – Трахни меня, – наконец, выдавила я. – Именно трахнуть? – он стал двигаться чуть быстрее, но все равно мне казалось, что он меня дразнит. – Да. Нет. Не совсем, – заметалась я, чувствуя, что выбрала неправильный ответ. – А что же тогда? – прищурился он. Вдох. Выдох. Вдох. – Выеби меня, – тихо сказала я и добавила, цепенея от переполняющих мнея возбуждения и смущения, – Я хочу, чтобы ты вытрахал из меня все мысли. Снова. Наклонившись, Карл поцеловал меня – на его губах мне еще чудился мой собственный вкус – и сказал: – С огромным удовольствием превращу тебя в скулящую подо мной, наполненную похотью оболочку. На этом игры кончились. Он стал двигаться жестко и грубо, не позволяя мне сдерживать стоны. Я извивалась под ним, бессильная в своем желании продолжения происходящего и наполняющего меня ощущения, что этого всего – для меня уже слишком много. В какой-то момент я как будто кончила, но осознать это Карл мне не дал, продолжая меня мучить удовольствием и стыдом за него: – Какая же ты мокрая, – журил меня он, – всю постель испачкала. Того и гляди выскользну из тебя. Надо было все-таки позвать Ксандра: тебя точно хватило бы еще и на него. А может и не только. С твоим-то аппетитом! И не давал при этом даже задуматься над ответом, потому что стоило мне попытаться произнести хоть слово, он вбивался особенно глубоко, заставляя вскрикивать от смеси боли и удовольствия – такие движения меня неизменно погружали в ощущение почти безвольной принадлежности, свойственной скорее предметам, чем людям, которое было для меня невероятно будоражащим. Отпустил он меня не тогда, когда кончила снова я. И даже не тогда кончил он. А аккурат тогда, когда у меня действительно в голове уже какое-то время не было ни одной мысли, а только ощущения, а вместо нетерпения пришло покорная готовность оставаться внутри этого вожделения и дальше сколько пожелает Карл. Это было именно то, чего хотела я. И тем, что добивался от меня Карл. За окном, к тому времени, было уже темно. Повязка, конечно, безнадежно сбилась, но рана не закровила, похоже, начав рубцеваться и Карл, сказав мне обтереться сухой частью своей простыни, отошел к своему чемодану, вернулся ко мне с бинтами и нейтрализующей золото мазью. – Ксандр сказал в Амстердаме, что нам с ним лучше иметь запас всего этого дерьма, – пояснил он, меняя мне повязку привычными движениями того, кому приходилось это делать нередко. До этого дня я не задумывалась, сколько раз ему приходилось ухаживать за ранеными и больными, – вдруг что-то пойдет не так и о твоей ране придется заботиться нам. Как видишь, он оказался прав. – Не думаю, что он рассчитывал на такие обстоятельства, – хмыкнула я. – И на такие тоже, – многозначительно посмотрев на меня, возразил Карл. Полчаса спустя мы вышли из комнаты. Напротив двери действительно стоял Александр, который встретил меня таким взглядом, что я одновременно ощутила жар и смущение. С Карлом они обменялись парой фраз на французском, после чего Александр снова перевел взгляд на меня: – Когда мы закончим с делами, я буду хотеть видеть вас в моем кабинете. Разговор нам предстоит долгий. И крайне насыщенный, – интонация его была вязкой и мне захотелось провалиться сквозь пол. Только чтобы не думать о том, что именно имеет ввиду Александр и почему он говорит это именно сейчас. Все хорошо, убеждала я себя. Всем все понравилось и понравиться. Но до чего же все-таки неловко! – Но пришел я, – продолжил Александр как ни в чем не бывало, – не за тем, чтобы пригласить вас на беседу, Лизхен, – пауза, – все ваши друзья в сборе: они прибыли четверть часа назад и сейчас размещаются в отведенных им комнатах
