Всегда одержит победу

Она пробуждается, и от этого больно. Плачет сквозь сон, который уже почти отпустил. Длинные тёмные ресницы трепещут. Вот она кружится в причудливом платье. Улыбается. Любит. Вот уже бежит по волшебному лесу, а вокруг — разноцветные вспышки. И страшно. Опасно. Гермиона рыдает, кричит, рвётся на части. Тянет руку. Смотрит, смотрит в это лицо сквозь пелену слёз. Понимает, что он непременно исчезнет. А он тихо шепчет ей эти слова с горькой улыбкой — те самые, что здесь, за гранью, почти потеряли весь смысл. Шепчет… прямо сейчас! Глаза открываются резко. Снова выдернуло что-то. Она уже в дурке? Нет, нет. Всё в порядке. Квартира её — полумрак, тишина. Живоглот в ногах и не спит, смотрит внимательно. А хозяйка тем временем вся увита какими-то трубками. Что? Из вены в сгибе локтя торчит нечто похожее на медицинский катетер. Гермиона всё скидывает с себя дрожащими пальцами. Морщится. И замирает. Потому что всё помнит. Голова — эдакий перегретый процессор, из-за того, что слишком большая резервная копия утраченной памяти восстанавливается в режиме реального времени. Точно! Гермиона волшебным образом помнит всё, что было с ней только что в её головокружительном сне. И… Он. Рядом. Прямо сейчас. А она боится повернуться и растерять видимость разума. Боится этого дыхания сбоку… Боится всего. Его руки такие реальные. Его губы, которые только что касались легко её влажных щёк. Точно, точно! Он любил так делать — утешать, пробуя её слезы на вкус. — Драко… — лепечет вслух Гермиона. Закрывает руками лицо. Делает шумный вдох. Ей внушили чётко: она никогда не увидит его больше. Никогда не будет с ним. Просто никогда. Как же было больно, Мерлин… Мерлин? Господи, да! В этой реальности она волшебница, а все волшебники молятся великому магу из прошлого. Мерлин, это было до смерти горько — отрекаться. Маялась, как загнанный зверь в клетке. А потом решила, что надо… — Всё хорошо, моя милая, — его шёпот так близко. — Уже да… Прости, что устроил тебе небольшую пытку. Форсировал. Слишком хотел провести с тобой Рождество… Пришлось даже подключить магловский способ, чтобы… Гермиона не шевелится. Только внутри всё дрожит и горит. Каменная душа вдруг сдвинулась и так тяжело стало в груди, в голове, в венах. Она сжимает его запястье, когда он касается её плеча. Останавливает все его потуги сделать ей хорошо. Впивается когтями в кожу безжалостно. Челюсти сжала. — Хватит, — бормочет. И голос обретает всё более хищное звучание с каждым брошенным словом. — Хватит. Хватит! — Нет, — отвечает он спокойно. Смотрит на неё, как будто не чувствует боли от её выходки. А она отворачивается. Отползает на постели подальше. Даже не подозревает, что все её мысли слышны. Дурёха. Попыталась оградить себя. Попыталась ведь, упрямая! Даже вдоль и поперёк дрессированные гордецы знают о том, что изменить чувства нельзя. А отказаться от своей природы вдвойне невозможно. — Я здесь из-за тебя, — говорит она скорбным голосом, кутаясь в плед. — Я теперь магл, потому что мы проиграли, Драко. Тебе навязали начать жизнь с нуля. Так же поступила и я. Добровольно. И то, что ты здесь… Это обман! — Нет, — повторяет он настойчивее. Приближается к ней, хватает плечо и разворачивает. Давит с силой, чтобы не дёргалась, но улыбается мягко. — От обмана я тебя благополучно избавил. Вот с ним точно хватит, а я… снова рядом и больше никуда не уйду. Больше. Никуда. — Всё так просто, ты думаешь? Вот так — раз — и шанс на волшебную жизнь подали, как на блюде… Боже, — слёзы застилают тёмные радужки, а голос начинает сипло шептать… — Это кажется сумасшествием. Мне кажется, что я больна и всё это нереально, и мне пора в сумасшедший дом. Конечно. Убедить её надо. Разумная же вся. Нужно привести логичные доводы, чтобы поверила. — Посмотри на меня, Гермиона. Но она жмурится, его строптивая стервочка. Странно, что символ Гриффиндора — не упрямый баран. — Ты думаешь, я смирился бы и не стал бы искать способ, чтобы обойти это блядство? Я знал, что меня могут приговорить к этому. Мы вместе обсуждали такой вариант, помнишь? Я уверял, что всё обойдётся. — И не обошлось, — рычит, отвернувшись. Не верит, глупая. Сладкая такая. Драко собирает её слёзы мягкими пальцами. Губы желают расцеловать её всю. Так скучал, Салазар. Так хотел выть без неё. Но хватит. Она плачет, потому что пока этого не понимает, что они одержали победу. — Обошлось. Просто времени потребовалось больше, чем мы рассчитывали. — Но как? — говорит она, глядя перед собой расфокусированными глазами. — Я видела бумаги. Я видела лица людей, которые мне их показали. Такого не могло случиться. — Ты просто плохо тогда понимала, что значит быть Малфоем. Да, я подписал контракт, что отказываюсь от магии. Но только взамен они подписали один важный пункт, что не имеют права причинять мне вред своим приговором и тем более не убьют. Магия, Гермиона… Она есть внутри и никто не знает способа её извести. Нет такой контр-магии. Сила без выплеска убивает. Потому ты пьёшь эти чёртовы таблетки. Они тебя не лечат. Они блокируют твою память и магию, чтобы не треснуло. Хорошо помогали, ответь? Она молчит. Думает, разумеется. Ни черта не хорошо. Делали из живой девчонки ходячего мертвеца! — Посмотри на меня. И ответь, что ещё ты помнишь? Это важно. Гермиона снисходит до того, чтобы наконец посмотреть прямо на своего нежданного гостя, глаза в глаза. Брови свела, но пальчики ласково касаются лица — она даже не понимает, что творит глупая рука. Видимо, ей нужен ещё один довод — тактильный. — То, что ты самодовольный наглый, изворотливый гад. И всегда был. Драко ухмыляется, но это выходит очень по-доброму. Откидывает прочь покрывало, сгребает Гермиону в охапку, поднимает, сажает перед собой, держа за затылок так, чтобы не вздумала увернуться. — Разочарована? — серые глаза в лёгком прищуре. — Впрочем, я тоже. Я выбирал ту, которой свойственна борьба до последнего. А ты спряталась. Он хочет отпрянуть и встать, но она впивается пальцами в изумрудно-белый наряд. Откуда только силы взялись? — Условно разделила с тобой участь, — выдыхает напевом. — Ты разве не рад? Продолжает водить пальчиками по лицу. Ласково. И тут же ударяет резко со звоном. — За затянутое ожидание! — И ещё раз. — И за идиотский костюм идиотского эльфа. Он улыбается и тут же припадает к её губам своими, вжимается. А она, маленький сгусток упрямства, не поддаётся, зубы сцепила на пару мгновений. Тело напряжено, как струна, а его руки гладят, и гладят, и гладят, как кошку. Приручают дикарку. Делают так, чтобы простила. И потому она тает. Его невербальные уговоры пленяют. Это надо просто существует в пространстве — Гермиона когда-то научилась считывать его в долю секунды. Вот оно. Поцелуй. Его губы. Он сам — то что было нужно. Она верит, Боже, верит. Почти. — Ты права, — шепчет он, приникая к её тонкой шее, спешно отбросив прочь смятые локоны. Пальцы путаются в волосах. — Я наглый. И жадный. И я люблю брать то, что хочу. И плевал, что тебе, возможно, сейчас положена долгая церемония возвращения и много времени для восстановления сил. Наберёшься быстро. Способом, который мы оба так любим… Драко стискивает её, прижимает ближе, усаживая себе на колени. Она податлива, стонет, и от того его сердце ликует. Губы сходятся снова. Она не сможет противиться, даже если слаба. Не посмеет отказать в жизненно важном. Ни ему, ни себе. Её лекарство сейчас — его ласки и тот факт, что он дарит и требует одновременно. Нежно-властные, потрясающие губы и руки. Она пьёт свой излюбленный сок, отвечает на каждое движение. Покорно пускает язык в свой рот и мурлычет. С возвращением тебя, Гермиона. В волшебную реальность или безумие — не важно уже… — Мне так хорошо, — лепечет она, когда Драко кусает мочку её уха. — Мне, наконец… Она не может говорить внятно… — Я знаю, знаю, — отвечает он чувственно. — Сейчас тебе будет ещё лучше… И мне… Нам. — О Мерлин, могучий! А ведь дал себе слово, эгоист чёртов, что не будет бросаться, что аккуратно позволит ей восстановиться. Хер вам! Агония так и бьёт изнутри. — Потому что… Ты же не забыла: любовь моя к тебе чиста, а чистота всегда… — Да! Глаза Гермионы блестят от подступающих слёз. И закатываются. Да! Она уже верит, что это реальность. Её мантра — связующая нить. Или цепь. Или веревка, похожая на змею серебристого цвета. Эти слова, что шептала, когда нужны были силы — девиз его Дома…