Люблю

— Мама! — на ходу заявляет с улыбкой мальчишка лет четырех, замечая среди толпы одетых в одинаковое своего, родного человека. На его милом личике растягивается улыбка одновременно с каким-то восторгом и испугом. Она улыбается тут же в ответ — вот и первое отличие: её лицо может себе позволить не скрываться за маской, какой прерогативой не обладает почти три десятка других, тянущихся ленивой ширенгой за ней.       Широкие женские шаги двигаются уверенно к двери отделения ровно до того момента, пока крошечные ладошки не начинают тянуться к ней. Ни малейшего шанса теперь идти дальше у Алеси Ивановны не остается. Взгляд лазурных глаз окончательно завладевает впервые оказавшимся у мамы на работе мальчишкой, совсем не готовым к тому. — Побудь с Верой, я сейчас вернусь, — она присаживается на корточки напротив сына, легкими движениями тут же поправляя темные взъерошенные от шапки волосы на затылке. В продолжение к тому и по привычке — будто всё ещё не до конца веря в реальность — напоследок ладонями обнимает детские плечи.       Всё это длится считанные секунды. За спиной успевает скопиться порядка десяти человек, но и те, как только колени Алеси Ивановны выпрямляются и ростом она почти сравнивается со всеми, быстро прячутся вместе с ней за дверью. Растерянный, восторженный и ничего толком непонявший Егор так и остается стоять на месте. Будто в эту же секунду детское мышление перевернулось с ног на самую макушку — его мама была совсем не похожа на ту маму, которая уходит на работу и вечером возвращается домой. Чего стоил один костюм супер-героя — такой красивый и белоснежный. Он делал из мамы, его обычной мамы, какую-то невероятную героиню мультика.       Со все тем же восторженным взглядом он подходит к двери, пока чуткий глаз Веры Васильевны следит за малышом. — Вера, ты видела? Это моя мама, Вера! — гордо и захлебываясь воздухом от переполнявших грудь эмоций, мальчишка на спускает глаз с двери. Мама обещала сейчас вернуться, а значит, нужно совсем немного потерпеть.       Правда, не солгала — всего спустя три минуты из-за тяжелой двери появляется уже знакомый силуэт светловолосой женщины. Очередной залп восторга с головой накрывает Егорку, стоит тому лишь снова увидеть маму — кажется, сейчас она взмахнет рукой и точно вспарит в воздухе, полетит спасать мир от злодеев. Дыхание мальчика даже замирает ненадолго, пока его ладошка не оказывается сжатой маминой рукой. — Мама! Ты почему никогда не рассказывала, что ты супер-герой? — уже по дороге, в длинном коридоре он оказывается в состоянии задавать вопросы. — Егорушка, какой же я супер-герой? — улыбка украшает лицо Алеси Ивановны, нажимающей на кнопку вызова лифта, пока взгляд снова падает на паренька с крошечным проводком за левым ушком. — Не знаю, какой, но костюм у тебя точно супер-геройский!       Ещё большей теплотой растекается по её лицу улыбка — даже ямочки на щеках появляются. Точно такими же природа наградила и сына.       На самом деле никаким супер-героем Алеся Ивановна Савина не была. Уже как двадцать лет она работает рядовым врачом одного из профильных отделений республиканской детской больницы, и совсем маленький стаж не учтен в трудовой книжке — четырехлетний опыт работы мамой. Нет, она точно никакой не супер-герой.       Короткие светлые прядки пытаются быть убранными за уши, но их длины не хватает. Они вновь выбиваются на свободу и начинают щекотать щеки и шею. Так было не всегда — раньше те были иссиня-черными и ещё более короткими. Годы взяли своё, от чего закрашивать седину при черном цвете волос пришлось бы гораздо чаще. Свой натуральный цвет она уже почти и не помнит, зато на всю жизнь запомнила распластанные по детской макушке темные волосы кричащего, с багрово-красной кожей, местами покрытой густой сыровидной смазкой, мальчугана: они были главной наградой всей её жизни, которая наверняка стоила без малого суток болезненных схваток, потуг и всех прелестей жизни поздней первородящей женщины. Какой она супер-герой?       Коварным праздником во всех коллективах бывал Новый год, но, кто бы знал, что у врачей нет ничего более непредсказуемого, нежели третье воскресенье июня. Думаете в её планы входил случившийся через шесть месяцев «самый прекрасный и длинный отпуск»? В свои тридцать девять Алеся Ивановна будучи в разводе уже как несколько лет сумела выносить и родить того, кого ждала последние так двадцать лет точно. Такие-то чудеса на виражах…       И бывший муж вместе с его новой женой и не очень новой мамой усмехались, узнав ту новость. «Нагуляла небось,» — не совсем беспокоясь о словах констатировала бывшая свекровь о той, которая так долго «пила кровь» её любимого сыночка.       Тогда, злополучной зимой несколько летней давности её мало заботили вопросы морали, этики и прочей чепухи. Реципиенты органов навряд ли бы отказались от необходимого, узнав, что, например, правая почка принадлежит не очень им приятному человеку или вовсе врагу. Ей не нужно было что-либо выдумывать или ставить кому-то условия: эта тайна касалась её одной и до самого последнего дня так оно и есть. Стоило всего-то проснуться на полчаса раньше в до того дня незнакомой квартире, несколько минут приходить в себя, а затем вовремя бросить попытки восстановления деталей прошлого вечера и, не попрощавшись, сбежать по-английски. В жизни Алеси Ивановны было много мужчин — специальность её, откровенно говоря, была далеко неженской от необходимости иметь большую физическую силу; если же вопрос касался другой стороны, то дела здесь уже обстояли не так радушно — по молодости выскочив замуж за своего однокурсника, следующие десять лет жизни оказались бесплотно канувшими в лету, а там и развод оказался не за Кавказским хребтом. Сказать, чтобы тот дался ей тяжело — нет, но до этого она почти никогда не ставила ночные дежурства, тогда как после тех стало даже больше половины в её графике. Сказать, что, узнав спустя полгода о свадьбе своего бывшего мужа с медсестрой из его же отделения, ей стало обидно — наверное, да, но не настолько, чтобы броситься в крайность или, скажем, с моста. Уйти в декрет нежданно-негаданно с её стороны, наверняка, было в разы коварнее.       Объясняя всю ситуацию своему заведующему, Алеся Ивановна старалась не изменять выражения лица. Вроде бы даже получалось, либо он тоже играл слишком хорошо ретроградную амнезию. Она давно поняла — проснись она одна в своей квартире утром после того самого корпоратива, никогда бы и не подумала, что накануне случилось что-то выходящее из ряда вон их стабильно рабочих отношений. Она даже гордилась собой, сумев встать тогда раньше, только больше всего ей нравилось понимать: от констатации факта и расставления в сознании мужчины информации по полочкам ничего не изменится. За те годы ей по самое горло хватило семейного быта, что в очередной раз туда соваться она даже не собирается, да и по слухам, шмыгавшим в отделении, на носу у него была свадьба. В общем, обоюдно и одномоментно получили пользу. Супер-герои так точно не делают.       Она вернулась в любимое отделение совсем скоро. Здоровый вопреки некоторым врачебным прогнозам и моралям о возрасте мамы малыш, попавшаяся по советам близких друзей надежная няня и обычная нужда обеспечивать теперь не только себя — всё это скрывалось за улыбчивым лицом Алеси Ивановны, уже следующей осенью вошедшей вновь в ординаторскую, переборов до того послеродовую депрессию, колики, режущиеся зубы и бессонные ночи с малышом на руках. Никакой она не герой — она знала, на что шла.       Длинная очередь к сурдологу оказывается так легко преодолимой — виной тому снова, кто бы мог подумать, костюм супер-героя. Егор гордо поднимал вверх голову и всё ещё широко улыбался, сжимая крепко в своей ладошке мамины несколько пальчиков. Ему не были страшны привычные аппараты, которые там, за дверью примеряла на него доктор — он сидел на коленях у мамы и едва ли не вздрагивал от гордости.       Алеся Ивановна тихонько поджала губы, но тут же натянула пошире улыбку, лишь стоило мальчику обратить на неё взгляд. Она не должна была по своему профилю уметь расшифровывать аудиограммы, но за несколько лет «Д» учета пришлось приноровиться. Упавшие в этот раз ещё ниже на графике кривые говорили сами. — Алеся Ивановна, я бы рекомендовала вам становиться в очередь и имплантироваться, — с надеждой в голосе констатировала врач, ставя аккуратную подпись на распечатанном бланке. Стараясь сдержать слезы, Алеся Ивановна всё ещё улыбалась, по одному надевая обратно за каждое ушко сына маленькие аппараты с тонкой прозрачной канюлей. На каждый из них она не пожалела своей зарплаты за несколько месяцев. — А что значит «имплантироваться»? — наконец отрывая взгляд от мамы и перемещая внимание на доктора, Егор будто дает той возможность не разбиться вдребезги в его глазах. Быстрым и коротким движением женщина стирает проступившие наружу слезы, несколько раз отводит глаза кверху и вроде бы приходит в норму. Совсем не супер-геройский поступок — супер-герои не плачут.       Они возвращаются обратно в отделение уже спустя несколько минут и совсем незапланировано. Будто назло всем сценариям няне приходится отлучиться, а Алесе Ивановне, и так сдвинувшей обход на полчаса, оттягивать его ещё на попозже. Папка с заключением и всеми необходимыми бумагами ложится в один из ящиков её стола в ординаторской. Стопка историй на его краю вновь нагнетает. — Мама, а что это? — с интересом Егорка разглядывал непонятную конструкцию, которую здесь использовали в качестве макета одной из шин для лечения грудных детей. — Егорушка, — она старалась говорить, как могла, спокойно и ласково, подходя к сыну сзади и присаживая того на диван. — Мне сейчас нужно будет отлучиться буквально на пятнадцать минут. Посиди, пожалуйста, здесь и никуда не уходи, договорились? Я посмотрю пациентов и приду. Это ненадолго, — она достает телефон и открывает в одном из видеохостингов детский режим. Мальчик в ответ кивает и серьезно хмурит лицо — маме-супергерою нужно работать супергероем. Он сам сбрасывает с ног ботинки и забирается на диван целиком, разыскивая подходящий мультик.       Сегодня операционный день, а это значит, что ещё в ближайшие минут сорок точно никто из докторов здесь не появятся. Это немного успокаивает женское сердце. Прижимая к груди стопочку историй, она наконец отправляется на обход, но день бы не шел до самого конца не по плану, если бы в самой середине её экстренно не вызвали в приемное отделение. Так обещанные пятнадцать минут немного затянулись. Вместо ожидаемых одиннадцати часы на её запястье, случайно вздернутом в одном из лестничных пролетов на обратном пути в отделение, показывали почти час. Паника и страх тут же овладели всегда спокойной Алесей Ивановной, заставив её сердце биться раза так в два чаще и зашагать намного быстрее. Она сама не до конца понимала, за что так сильно переживала. — Да, вот этот шнурочек сюда, молодец, — крупный седоватый местами мужчина слегка за пятьдесят сидел спиной к двери ординаторской. Дверь заскрипела, и теперь сердце женщины было готово в буквальном смысле вырваться наружу — диван пустовал, и кроме заведующего в помещении никого не было. — Александр Николаевич, — с уже дрожащим голосом, что запыхался от быстрой ходьбы, Алеся Ивановна входила внутрь. — Да, моя рыбонька, что случилось? — весело отвечал мужской тембр, продолжая печатать протокол операции в программе. Из-за его плеча показалась темная макушка. Мальчуган быстро соскользнул с колен доктора и почти сразу оказался в объятьях теплых маминых рук.       Её воля — тут же градом горячих слез бы облила его с ног до головы и всё вокруг. Её сердце колотилось бешено, вздымая с каждым ударом воротник кофты. Она крепко, что только было сил, прижимала Егорку к себе. — Прости, малыш, меня срочно вызвали в другое отделение. Ты не напугался? — тревожные ноты мелькали в её голосе, пока взглядом Алеся Ивановна разведовала обстановку. — Мама, ты же супер-герой, а у супер-героев всегда случаются неотложные дела. Смотри! — он выпутывается из маминых рук и тут же возвращается к столу, за которым так и продолжал работать мужчина. Мальчишка ловко пробирается под крепким локтем, выныривая обратно уже с шиной Виленского в руках, которую тут же гордо показывает маме. — Смотри, Саша научил меня шнурочки завязывать! Красиво? Саша сказал, ты тоже так умеешь. У меня получилось так же, как и у тебя?       В ответ женщина широко растягивает улыбку и уверенно кивает. Она разглядывала с неподдельным интересом коряво связанные узелки и не всегда в нужные дырочки продетые шнурки — она гордилась. Он был для неё настоящим супер-героем. — Конечно, получилось, мой маленький герой, — наконец распорка откладывается на стол, и теплый след от губ остается на его лбу. — Ты, наверное, уже голодный? — С такой матерью, как ты, Алеська, точно бы с голода умер, — не отрывая взгляда от монитора, добавляет заведующий. По сердцу женщины проскальзывает легкий холодок. — Нет, мы с Сашей покушали — картошку я съел всю, а половину котлеты отдал ему — она вообще невкусная. Твои намного лучше, мамочка. — Алеся, — тихонечко доносится голос няни из приоткрытой двери. — Я всё, Егорка, собирайся, не отвлекай маму.       Тихая грусть в ту же секунду наполнила взгляд мальчика. — Мама, можно я с тобой сегодня на работе буду? Я не хочу спать, честно-честно. — Котеночек, мне нужно поработать, но я постараюсь сегодня вернуться пораньше, договорились?       Егор в ответ угрюмо кивнул. Опуская голову вниз, он стал с помощью мамы надевать обратно курточку и шапку с длинным шарфом, чтобы местные ветра даже не подумали позариться на мальчишку. Овладевшей в секунду им грусти нельзя было не заметить, и она снова терзала сердце его мамы. — Хочешь, вечером с тобой вместе приготовим вкусные котлетки? Какие ты любишь, — некрепко руки Алеси Ивановны завязали последний тур шарфа сына, и она наконец выпрямилась. — Хочу, — с прищуром констатирует он, заставляя наконец маму заулыбаться. — Саша! Приходи сегодня к нам на ужин — мама покажет, что такое настоящие котлетки. — Пойдем уже, хвастун, — легонько смеясь, Вера берет укутанного мальчика за ручку.       Спустя секунду они скрываются за тяжелой дверью, оставляя их внутри вдвоем. Ей становится тут же в разы более неловко. Алеся Ивановна даже немного краснеет, но пытается не подавать виду. — Извините, что так получилось, Александр Николаевич. С няней форс-мажор, я на обход быстро ушла, а там этот малыш в приемном отделении… Больше такого не повторится, я вам обещаю. — Алесь, успокойся, все мы люди, у всех есть дети, все всё понимаем. В следующий раз кого-нибудь из девочек на посту предупреди, договорились? А то — выхожу из оперблока, а там по коридору это чудо растерянное, ищет «маму Лесю». — Извините, — женские щеки краснеют сильнее, но она улыбается. — Ну чего ты заладила извиняться? Он такой классный парень у тебя — его воля, он бы во все ортезы залез. Сразу видно — мамины гены, — он наконец заканчивает протокол операции и переводит взгляд на женщину.       Вид у неё был, честно говоря, не очень. — Лесь, все в порядке? — крепкий мужчина наконец предстает в полный рост. Александр Николаевич оказывается почти на две головы выше неё, от чего и наклоняет ту в сторону в попытке заглянуть в женские глаза. — Да, просто задумалась, — она тут же приходит в себя. Снова губы изгибаются в фирменной улыбке, и даже взгляд словно веселеет. Через силу Алеся Ивановна отгоняет прочь дурные мысли, настойчиво копящиеся внутри весь день. Конечно, врет — ни разу ничего не хорошо, но старается и себя, и всех вокруг убедить в обратном. — Может, ты тоже домой? Я сегодня в ночную, если какие дневники не написала, оставь, я сделаю. — Нет, Александр Николаевич, спасибо, не нужно, — словно в подтверждение своих слов уверенно машет отрицательно головой женщина.       Заварив себе зеленого чая покрепче и закончив к концу рабочего дня обход, она наконец садится за заполнение историй. На этот раз обещание она не сдержала: к четырем — времени, когда официально заканчивается её рабочая смена — дневники оказываются написанными лишь на половину. Грустный взгляд падает на часы, что томятся в углу монитора, лишь к шести вечера. От разгоревшейся осени за окнами уже оказывается темно. Толстая папка снова вынимается из стола. Под обложкой подсунут листик с датой «26.12» — день, в который пять лет назад её провожали в декретный отпуск, но теперь он означал совсем другое. На голубых глазах в очередной раз за день собираются слезы, и на этот раз им ничего не противостоит. Так и замирая на месте перед злополучным листком, она не может даже двинуться в сторону, закрывая руками лицо, по которому огромными крупными каплями катились слезы отчаяния. «В этом никто не виноват,» — твердил здравый смысл, но глубоко сидящее внутри чувство вины добавляло само по себе «кроме тебя». Что было, если бы в то чертово утро после дня медицинского работника она проснулась не на полчаса раньше, а на пять минут позже? Что, если бы немного дольше продлились её попытки вспомнить происходящее накануне? Что, если бы она вообще взяла на ту ночь дежурство? Или хотя бы не запивала коньяк виски?       Эти мысли циркулировали в голове по замкнутой спирали, выхода из которой не было. Алеся Ивановна сидела так уже почти час, потеряв счет времени от выключенного компьютера и погасших в углу монитора часов. Припудренные шиммером веки теперь были ярко-красные и отечные, глаза блестящие и воспаленные, а голос мало того, что дрожал, так и не слушался вовсе. С каждой минутой ей становилось лишь хуже, и мысль о несдержанном обещании угнетала женщину с новой силой. Влажные по локоть руки то и дело стряхивали на пол соленые капли и слегка подрагивали.       Время перевалило за семь. Терпеть так больше она не могла. На белом листке по-школьному ровным почерком она выводила обычные слова, что вместе составляли такой ансамбль, прежде незнакомый её глазам. Заявление осталось на краю стола, под ним — скинутые с уставших ног туфли. Плетясь по длинному светлому коридору со своими вещами в руках, Алеся Ивановна молилась лишь о том, чтобы ни одна живая душа не появилась на её пути.       До конца отделения оставалось всего несколько метров, когда из приоткрытой двери буфета стали доноситься знакомые голоса. Женщина остановилась, не доходя всего пару шагов, и задержала дыхание. — Николаевич, не понимаю я тебя, хоть убей, — со звоном в раковину полетела какая-то посуда. Голос был очень похож на Ирину Викторовну — старшую медсетру отделения. На запястье Алеси Ивановны в очередной раз вздернулись часы: лишний раз покорить себя за несдержанное обещание и убедиться, что не только её рабочий день закончился пару часов назад. — Как ты себе это представляешь? «Знаешь, я тут случайно вспомнил, что когда-то давно мы переспали, а потом сопоставил все и понял»? Она по-твоему совсем что-ли дура? — низкий и тихий тембр заставил встать дыбом волосы на её спине. Зрачки Алеси Ивановны в секунду стали шире в два раза так точно. Что-то тупо-неприятное закололо в горле, и, если всего несколько секунд назад она собиралась сделать вдох поглубже и как можно тише и незаметнее преодолеть последние шаги, теперь она с замершим сердцем уперлась лопатками в стену — сама не понимая, зачем, продолжая слушать дальше. — Как я себе это представляю? — возмущение в голосе нарастало. — Что ты не вел себя всё это время будто ничего не знаешь! Машины времени у меня, Николаевич, нет, поэтому и вопросов таких от тебя я слушать не хочу. Если ты и дальшей ей не признаешься, то я сама ей расскажу. — Нет, Ира! Ты что? Совсем стыд потеряла? — Это ты его потерял, мой дорогой! Она одна тянет на себе половину твоего отделения, ребенка и весь груз проблем, пока ты тут сидишь и думаешь, что тебе стоит сделать! Ты думаешь это так легко? Попробуй! Ты знаешь, что чувствует женщина, которая не может смотреть, как её ребенок делает первые шаги и говорит первые слова? Может ты знаешь, что чувствует мать, когда её ребенок лежит с температурой и захлебывается кашлем, а ей приходится оставлять его с няней или кем-то ещё, потому что у неё нет выбора — просто нет, твою мать! Либо ты работаешь и хоть как-то сводишь концы с концами, под вечер приползая домой просто не в состояни физически дать ему ту любовь, либо ты сидишь дома и наслаждаешься материнством — в квартире, которую наше государство у тебя отобрало за долги, с отключенными коммуникациями и доедая сраный доширак напару с ним? Это суровый мир, в котором никто никому не нужен, где никто не заботится ни о ком, и каждый думает лишь как бы ему выжить. Ради Бога, Николаевич, дело твоё — говорить-не говорить, но я лично больше смотреть на неё такую не могу. У меня сердце разрывается, а тебе хоть бы хны. — Думаешь у меня ничего не разрывается? Она же ещё, черт возьми, гордая — думаешь, просто так сбежала тогда? Да, я идиот — так после того и не пил ни разу больше, Ир. Так и сегодня — я её напрямую спрашиваю, а она улыбается и твердит своё «всё в порядке»… Ладно я мог забыть, с кем спал, но она навряд ли бы забыла, от кого у неё ребенок. — Ты все равно виноват больше и знаешь, почему? Потому что ты её бы поставил перед фактом, отрицать который было глупо. А какие у неё были бы аргументы? «Мы с тобой переспали и теперь у нас будет ребенок»? Ты бы дал заднюю, и куда после этого ей? Увольняться и оставаться ни с чем? Все, Николаевич, не хочу больше мусолить эту тему — хотел бы, с самого начала все расставил на места. После драки кулаками не машут, знаешь такое? — Так дурак был — даже не отрицаю этого. Я сегодня его увидел и, понимаешь… — Понимаюшь. — Ничего ты не понимаешь! - вдруг его голос срывается на крик и что-то тяжело ударяет по столу. От неожиданности Алеся Ивановна вздрогнула, вжимаясь в стену пустого коридора сильнее. Его голос стал намного тише. - Вот всё это ты рассказываешь, как тяжело, но ты бы видела, Ира, с какими глазами он крался по отделению и высматривал её. Ты сама знаешь, сколько я тут уже работаю, но таких глаз ни у одного ребенка не видел… Настолько он её ребенок, что мне страшно даже представить — в их мире появлюсь ещё какой-то непонятный я. Мальчишку она воспитала замечательного, за неё горы свернет — вот посмотришь ещё, и точной её копией будет.       Всё это время Алеся Ивановна тихо стояла по ту сторону стены, беззвучно спуская по алым щекам очередные градины слез. Кажется, так много, как сегодня, она не плакала никогда в жизни. Слушать больше она не хотела — лишь больнее в её сердце проворачивались острые ножи, не так давно вонзившиеся в спину.       Пять лет. Ровно столько он всё знал и молчал. Даже виду не подал, что в его душе есть хоть малейшая нота сомнений. Эти мысли завладевали головой женщины, неспешно вышагивавшей по темным улицам домой. Промозглый ноябрь с его ветром больно обдавал хлыстами мокрое лицо. Алеся Ивановна старалась как можно реже тереть щеки и уже ни капли не жалела о написанном заявлении об увольнении. Она шмыгала носом, потягивая на себя скопившиеся слезы. Голова начинала ныть, угнетая настроение ещё больше. В кармане пару раз вибрировал мобильник — и все от заведующего. Трубку брать она даже не думала, но идти домой в таком виде было смертеподобно. Выбор все-таки пал на второй вариант.       Ключ дважды провернулся в замке и дверь медленно открылась. Коридор освещал узкий луч света из детской. Стараясь не нарушать тишины, она скинула с ног ботинки, и пальто оказалось беззвучно накинутым на плечики из шкафа в прихожей. На стуле рядом с кроватью Егорки сидела Вера. Всю комнату заливал тусклым желтым светом ночник, но в полумраке няня всё ещё читала дремлющему мальчику сказку. Нет, в ней не было никаких супер-героев. Она перелистывала страницу за страницей, иногда бросая взгляд на ребенка, что так и не хотел спать — к груди прижимался плюшевый медведь, но даже он не мог дать ему то, чего так хотелось.       Дыхание и голос Алеси Ивановны немного вернулись к исходному состояния. Она набрала в грудь побольше воздуха и чуть шире открыла дверь, за которой стояла последние минут десять. — Вера Васильевна, — от полушепота женский голос немного срывался на хрип.       Няня обернулась, но вперед того маленький мальчик выскользнул из-под одеяла и бросился на голос, по дороге даже теряя плюшевого медведя. — Мама! — громко, обнимая самого родного человека в своей жизни за ноги, он был счастливее всех в этом мире. Ему не нужны были сказки и книжки, игрушки и мультики; ему был не нужен никто, кроме неё одной — его мамы. — Извини, не получилось сегодня пораньше, — всё ещё шепчут губы Алеси Ивановны, понимая, что он может даже не услышать. Её успевшие отогреться пальцы зарываются в короткие и темные волосы, пока другая рука ласково поглаживает спину сына. — Я знаю — супер-герои спасают мир. Мир большой, и в нем случается много плохого, поэтому у тебя много работы. — Нет, зайка, я совсем не герой, — с горькой улыбкой на губах заявляет она. Колени упираются в пол и они равняются в росте. — И тем более не супер. Я — твоя мама, самая обычная, которая тебя любит и хочет, чтобы ты был счастлив. Теперь я просто твоя мама. — А как же твой костюм? Как же шнурочки? Саша сказал, ты их надеваешь на деток и те выздоравливают. Он соврал?       И даже тут ты вспоминаешь о нем. Очередной ком подкатывает к горлу и слезы вот-вот будут готовы скатиться с ресниц, но нельзя — теперь точно нельзя. — Нет, — она отрицательно качает головой, обнимая мальчика и прижимая к себе. — Не соврал. Я больше не буду доктором. — Но почему? Как же твой костюм? Как же шнурочки?.. — в глазах ребенка читалось непонимание и разочарование. Хрупкий, построенный только сегодня мир, в миг разрушился. — Знаешь, есть ещё много таких костюмов и шнурочков — есть много врачей, у которых это получается в разы лучше, но в мире есть всего лишь один человек, которого не заменит никто. — И кто же это? — Твоя мама. Спасать мир, носить костюм и завязывать шнурочки может кто-угодно, но я не думаю, что они смогут быть твоей мамой.       Да, его мама настоящий супер-герой.