Люблю

— Она, — едва сдерживая в горле противный ком, мужчина старается не терять лица. Последние пять секунд он нагло убеждал собственный разум в нереальности происходящего, ещё две до того — через силу отказывался смотреть на прежде любимое лицо, вглядываться в каждый миллиметр которого ему не хватило бы и нескольких жизней.       Это действительно была она. Застывшая фарфоровая кукла, увы, непригодная для продажи на прилавках магазинов детских игрушек. Аккуратно созданная искусным скульптором, который прорабатывал каждую линию на её коже, и так легко испорченная в один миг. Бракованная. От прежней улыбки на её лице остались неглубокие морщинки, и губы обнимал вместо пепельно-розовой помады холодный цианотичный оттенок остановившейся в капиллярах крови.       Нет, кажется, она всё ещё улыбается: нет ничего вокруг, кроме их спальни и июльской ночи, что дарит ей сладкие сны и тепло объятий близкого человека. Огромное блюдце Луны за шторами укрывает тусклым блеском дремлющую Землю, которая впредь не окажется такой, какой была буквально вчера.       К глубокому сожалению, обстановка ни разу не походит на их уютную семейную обитель. На ледяном огромном столе из нержавеющей стали, которых здесь было с десяток, не прикрытое даже тонкой простыней, лежало тело Ирины Сергеевны Штенберг.       Дело было в совсем далеком две тысячи восьмом: роковое стечение обстоятельств — никак иначе — свело их в пасмурный октябрьский вечер в собственном же лифте. Их, как окажется позже, уже полгода живущих в соседних квартирах через стенку друг от друга. Сам факт такого их позднего знакомства удивлял, и дело было вовсе не в тонких стенах или общедомовом чате, которых тогда не было и в помине: увидев её однажды, забыть навряд ли получится.       Ирина Сергеевна Штенберг. Ира Штенберг. Ирина. Дося. Ира фотограф. Ира фото роды. Ира ПЦ. Продолжать список ставших для неё имен нарицательных из чужих книг контактов можно было ещё очень долго, но главное понять можно было по первому десятку — Ира, которая фотографирует роды.       Первая их встреча останется в мужской памяти расплывчатым кадром. Немногое, что он запомнит наверняка, это имя, невероятную улыбку, соседнюю дверь квартиры и копну рыжих волос, связанных на затылке чем-то странным. То самое «странное» потом поселится и станет неукротимо копиться на тумбе в прихожей уже их общей квартиры: привычка забывать резинку для волос была буквально стилем жизни Ирины Сергеевны, а одноразовые медицинские шапочки отлично справлялись с возложенной на них функцией.       За те несколько лет — позже он, конечно, насчитает вместо «нескольких» восемь — их такого соседства, образ наполнялся все новыми и новыми деталями. Он собирал её, как трехлетний ребенок пазлы, прикладывая к той самой улыбке, рыжей копне и соседней двери новые детали: причудливые летние брюки, едва прикрывающее середину щиколоток, широкую тканевую сумку с невыстирывающимся пятном от кофе, самые разные фотоаппараты, что необъяснимо парили на разнообразных «портупеях», брошенных через грудь, плечо, талию или шею. Часто после неё лифт и вся лестничная клетка наполнялись ароматом свежих цветов с легкими нотками стерильности. Иногда в её руках появлялся серебристый ноутбук, между пальцами пережимались ключи от автомобиля с эмблемой трехконечной звезды и через плечо перегибался тонкий ремешок маленькой сумки. В последние год-два до их судьбоносной встречи образ девушки приобрел очередную изюминку — мягкие, вытянутые к висками очки с крупными линзами. Позже он, конечно, узнает, что они оказались не имиджевой деталью, а жизненной необходимостью. Зимой те рыжие кудри прятались в широкую шапку, а всю остальную часть Ирины Сергеевны скрывал мягкий пуховик оттенка первых весенних цветов.       Можно также долго перечислять каждую из деталей этой картины, но «отправную точку» их настоящего знакомства он никогда не забудет. Ничего необычно не предвещало: она успела пролететь над полом подъезда, пока он ждал лифт. Лицо девушки было угрюмое и напряженное, белые склеры наливались розовой капиллярной сетью, и она сама явно хотела побыстрее оказаться дома. Через плечо прямо поверх серого пальто, не застегнутого даже не единственную пуговицу, свисал фотоаппарат с глазастым объективом, не прячась, как обычно, в чехол. На его короткое «Привет» в ответ раздалась целая тишина. Девушка явно была где-то далеко отсюда, и, окинув её силуэт усталым взглядом, он отставил любые попытки завязать разговор. Магии не случилось и дальше: они вошли одновременно, он нажал на кнопку с номером этажа. Не прошло и двух секунд, как её дыхание, шумно разряжающее тишину, сменилось на всхлипы, а те почти мгновенно наполнились плачем. Огромные капли катились по краснеющим щекам вниз, пока Ирина Сергеевна упрямо поднимала глаза к тусклым лампам на потолке. Это стало очередным пазлом её образа в мужской картине. В тот вечер они оба не заметили, как оказались на её кухне: она, продолжая судорожно всхлипывать, а он, заварив чай в прозрачном чайнике, заняли места напротив друг друга.       Ещё одна деталь открылась в тот вечер ему, и виной всему были бестыжие рукава. Задравшись в беспамятстве почти до самых локтей, они оголили светлую кожу, исполосанную темным тигровыми узорами. Она, естественно, расскажет ему всё — и про свой гетерозиготный генотип по IKBKG, и про чужой клапан в груди, и про «синдром недержания пигмента». Потом. В тот вечер они обошлись чаем и долгой тишиной, окончательно разорвавшей статус «просто соседи».       Другим вечером ей едва ли хватило сил рассказать о своём том, очередном рабочем «дне», который должен был пройти, как и все предыдущие. Только, увы, нажать на кнопку затвора в последний раз ей не позволили руки, что моментально покрылись липким холодным потом при виде очередной крохи. Едва ли теплее кристально белой плитки в больнице была его кожа, а мягкую шейку туго обнимали четыре тура пуповины. Это был её первый ребенок — он был точно таким. Точно так же несколько секунд стояла гробовая тишина в родзале, которая следом сменилась воем монитора и громким счетом вслух. «Ноль-ноль-ноль,» — также едва сдерживая слезы на краях ресниц, констатировал доктор с крошечным фонендоскопом на шее, чье лицо скрывала плотная голубая маска, а волосы до середины лба укрывала такая же шапочка, что теперь держала в себе пучок на голове Ирины Сергеевны. «Девятнадцать девятнадцать, родился доношенный, мертвый, мальчик,» — холодно объявил гинеколог. Ирина Сергеевна к тому моменту уже вылетела из помещения, не оставив и следа. Так, случайно открылась и ещё одна её тайна, делиться которой хотелось ни с кем.       Её кудрявые рыжие волосы выглядели точно так же, как в любой другой день: мягкой копной обнимали круглые черты лица, только теперь спускались не по оголенным плечам, а бездушно свисали вниз с края секционного стола, застывая своими концами на середине пути к полу. Лицо было бледным и немного отечным, будто всю ночь девушка сладко сопела носом в подушку, но тому абсолютно противоречили пышные ресницы, только утром прокрашенные перед зеркалом новенькой тушью, а от черных стрелочек в уголках глаз осталось лишь напоминание в виде длинных темных дорожек к вискам. На них и застыл взгляд мужчины. — Это так, под силой тяжести слезная жидкость стекает вниз.       Неуместный комментарий пропускается им мимо ушей. На нижней губе, что едва оголяла края зубов, багрово-синяя корочка оставила след от поцелуя с чем-то острым, видимо, уже после; иначе бы алая роса наверняка окропила бы подбородок, но узкая полоска лишь заполнила приоткрытый рот. В остальном в её лице не изменилось ничего. Оно было все таким же живым, чего нельзя было сказать дальше.       На шею смотреть было уже не так легко: если остатки макияжа маскировала следы неминуемой на лице, отсутствие того ниже ощущалось особенно остро. Разлившийся местами цианоз смешивался с мраморностью, остальную же бледность украшали кроваво-грязные подтеки и запекшиеся прежде голые раны, что сейчас были стянуты плотными нитями викрила. Где-то слева на шее виднелся багрово-синюшный линейный протектор, пересекавший её почти целиком. Неосознанно мужская ладонь потянулась к нему. — Не переживайте, у нас хорошие визажисты, следа от ремня безопасности даже видно не будет, — вновь комментировал голос из-за спины.       Тонкий подключичный катетер, что несколькими швами был подшит к коже, ещё не успели снять, и прозрачная, отливающая алым лаком жидкость внутри преломляла тусклый свет. Дальше было страшнее. Исполосанная длинным и свежим швом грудная клетка боролась до последнего: прямо под аккуратной яремной ямкой расплывался фиолетовый след от ободка руля, а уже ниже натертая до такого же цвета от компрессий при последней реанимации кожа.       С животом все было понятно — длинный и ровный шов с отступом для пупка тоже был свеж и стерилен, а пара единичных швов по краям точно отмечала места дренажей. Бледные и длинные пальчики рук лежали недвижно на том самом животе, перетянутые марлевым бинтом по запястьям. На нескольких из них бурые разводы обозначали места прежде бывших ногтевых пластинок, которые были содраны вместе со свежим маникюром от удара. Лишь обручальное кольцо отливало тусклым светом от дешевых ламп на потолке — от отека времени на его снятие тратить не стали.       Дальше он не смог. Его воли не хватило, выдержка кончилась, и, стоило только ногам переступить порог прозектуры, как его лицо тут же закрылось широкими ладонями. Он плакал, как ребенок — навзрыд, ударяясь затылком о холодную стену сзади, упираясь в неё лопатками. Плакал, как она в вечер их настоящего знакомства. — Я поехала, — последнее, что она скажет ему, на едва восходящем солнце целуя мужскую щеку. Не предвещая, что сегодняшний день, начинавщийся так хорошо, закончится вновь четырехкратным обвитием и мерворожденным младенцем. Третьим и последним за всю её жизнь. — Па-па, — звонкий хохот встречает мужчину прямо в пороге дома. Кучерявая рыжеволосая девочка торопливыми и неуклюжими шагами спешит навстречу, широко расставив свои крохотные ручки. Её здоровая румяно-белая кожа местами покрыта остывшими каплями воды после вечерней ванны, да и те едва сдерживаются, чтобы не впитаться в махровый полотенец, обвернутый вокруг круглых плечиков. Она босыми ногами спешит по теплому ковру навстречу, не оглядываясь по сторонам, улыбается искренним детским счастьем, что светится на её лице и через края перехлестывает в этот мир. Она оказывается на руках папы и прижимается к его шее так сильно, словно никогда раньше. Она всё так же радостно хохочет, болтая ножками, и начиная что-то рассказывать на своём, не до конца ему понятном языке. Мужские руки крепко прижимают к себе крошку, похожую на неё как две капли воды, за исключением тех самых тигровых полос на коже, не в силах больше сдерживать слезы.       Ни один учебник не сможет раскрыть истинных причин: ещё вчера её глаза были похожи на зеленые папины. Сейчас он держал на руках точную копию кареглазой мамы. Девочка все так же хохочет, начиная оставлять поцелуи на его голове, прежде расчетливо стянув с той шапку, пока папа пытается дышать как только можно тише и спокойнее и гладит крошку по спине.       Они оба ещё не знают, как будет тяжело дальше, особенно в первые месяцы без неё. Как им кажется — без неё, но в свои шесть маленькая Мия потянется к маминым фотоаппаратам, к восьми её глаза окончательно превратятся в темно-карие, а десять лет спустя она сама, вооружившись коричневой портупеей из маминой коллекции, водрузит на свою грудь фотоаппарат, и ещё через несколько лет с ним в руках торжественно переступит порог родильного зала. Она также будет забывать резинки дома, также будет в ночи лететь, сломя голову, по одному звонку. Также, однажды войдя в свой подъезд с букетом пышных пионов, улыбнется прежде не очень знакомому парню, живущему, как окажется позже, в соседней квартире.