I'll drown in you, just let me

Хисын никогда не был тем, кто выбирал вариант избегания. Побег ему казался детским поступком. Так поступают дети и трусы. Он трусом не был. Ну, или был уверен в том, что он не… Но когда губы Сонхуна оказываются на его члене, а взгляд тёмных глаз не отрывается от его, то… То мысль о побеге уже не кажется плохой и неуместной. Вовсе нет. Побег — поступок идиота. Ли Хисын точно был идиотом, хотя бы потому, что позволил младшему, (влюблённому в него младшему) сначала поцеловать его, а потом и отсосать. Ли Хисын был идиотом, потому что потом продолжал пить с младшим чёртову водку и целоваться. В губы. Совершенно не по-дружески. Позволял рукам Сонхуна проникать сначала под футболку, а потом и под грудную клетку, под самые ребра. Туда, где билось горячее сердце и сжимать его же в пальцах так сильно, что кровь начинала шуметь в ушах. Ли Хисын был идиотом, мечтающим сбежать и сделать шаг назад. В тот вечер, знай Ли чем все закончится, то он точно бы не написал Сонхуну и не поставил его перед фактом, что он приедет. Он бы не стал брать соджу и пить её. Он бы не позволил Сонхуну поцеловать его. Он бы… Он бы не позволил всему этому случится. Но все это было уже неважно. В конце концов, это произошло. Был ли смысл корить себя и сожалеть? Мечтать о том, чтобы вернуть все назад? Не было. Но Хисын продолжал это делать. Когда дверь квартиры младшего закрылась за ним, то Хисын почти испуганно выдохнул и провел ладонями по лицу, ощущая нарастающую откуда-то изнутри тревогу. Было ужасно неловко осознавать, что произошло. Перед глазами возникает образ младшего с прикрытыми глазами, опущенными ресницами и губами, плотно обхватившими твёрдо стоящий член. Отчаяние проникало внутрь Ли, прямиком в сердце, когда он смотрел на него сверху вниз. Оно колючей проволокой обвивало шею, без возможности освободиться. До крови впивалось в нежную кожу, оставляя красные и фиолетовые засосы. У отчаяния было имя Пак Сонхун, идеальная внешность и влюблённый взгляд, полный ненужной и неправильной грусти. С которой, впрочем, тот давно смирился. Хисын умирал от ненависти к себе и к нему. «Какого черта это случилось?» — Вопрос, звучащий в голове, не дает покоя. Заставляет сжать кулаки и тяжело выдохнуть, прислоняясь головой к холодной двери. За дверью спал Сонхун, вымотанный длительной попойкой и слишком агрессивным минетом. Хисын не позволил себе ласку, но Пак вряд ли был против. Сонхун точно знал, что проснётся на утро один. Хисын это знал тоже. Хисын собирается написать Джейку, но не делает этого. Он узнает от Сонхуна, и наверняка обвинит во всем Ли. Хотя бы потому, что старший отлично знал о чувствах Пака и все равно позволил себе эту маленькую шалость. И на самом деле Джейк не был бы не прав. Хисын действительно был осведомлён о влюблённости друга. Это было слишком очевидно. Это было очевидно так же, как и то, что Ли ответных чувств не испытывает. И Сонхун никогда не претендовал на взаимность, чёрт его побери. Да, может, в темноте глаз младшего иногда сверкал огонёк надежды, но он тут же угасал под дружеским взглядом Хисына. Может быть, в каких-то отдалённых фантазиях Сонхуна, тот всё ещё надеялся на ответные чувства… Но прямо он никогда даже взглядом не пытался намекнуть. Иначе Ли бы заметил. Он бы точно заметил. Он не мог не заметить. Так как же это могло произойти? Почему? Где Хисын ошибся? В чем? Что если попытки наладить контакт с Сонхуном, когда тот резко начинал отдаляться, были основной ошибкой Ли? Хисын мог бы просто исчезнуть сейчас. Мог бы пустить на самотёк сегодняшнюю ночь и стать сторонним наблюдателем. Тем, кто просто будет смотреть со стороны за всем, что происходит с ним же. Но эта роль была не для него. Он так не умел. Как и не умел отдаляться от Пак Сонхуна. На самом деле, Хисын отлично осознавал, что им двоим проще было перестать общаться. Точнее, это было бы проще для Сонхуна. Это ведь он здесь, кто страдает от невзаимной любви. Он здесь смотрит на Ли, как преданый щенок. Он и никто другой. И Хисын это знает, осознает и даже понимает эти постоянные «качели» младшего. Сонхун наверняка отчаянно хотел отдалиться от Хисына. Просто забыть его. Наверняка все эти эмоции и невзаимные чувства ранили его. Но уйти до конца он не может. По причине того, что нуждается в своём хёне и в общении с ним. Именно поэтому, связи обрывать должен был Хисын… И он это осознавал. Почти осознавал. Хисын даже готов подыграть Сонхуну в этой маленькой игре «оттолкни меня подальше», но он не хотел. Совсем. Дело было даже не в том, что Хисын был действительно привязан к младшему. И не в том, что ему нравилось, до поджимающихся пальцев ног и бешено бьющегося сердца, проводить время с Сонхуном. И даже почти не в том, что он хотел этого. Ли Хисын был привязан к Сонхуну. Почти намертво, так, что не отодрать. Он не был уверен в том, когда это началось. Может быть в самом начале, ещё три года назад, когда Пак, стесненный новой компанией, уныло сидел с краю стола и чувствовал себя некомфортно под внимательными взглядами новых друзей. Он даже не пил в тот вечер. Лишь иногда осматривал новых знакомых и тяжело вздыхал. Джеюн пытался его подбодрить, но едва ли у него это получалось. Пак тогда даже пару раз порывался домой уйти. Но не ушёл. А лучше бы ушёл. Тогда Хисын, как самый старший, решил, что ему стоит подружиться с необщительным и закрытым на вид Сонхуном. Впрочем, он оказался таковым не только на вид. И хотя после он вполне стал милым и приятным, ощущение его закрытости и скованности не ушло никуда. Лишь спустя почти год Хисын осознает, откуда эти два ощущения взялись. Это произошло, когда Хисын впервые поймал влюблённый взгляд Сонхуна на себе. Пак задержал его дольше обычного, что было таким непривычным и неправильным. Сонхун тогда ужасно смутился, увёл взгляд в сторону. Тогда-то Ли и понял, что все случайные взгляды, касания, неловкость и стеснительность младшего были всего лишь последствиями влюблённости… Самой обыкновенной, человеческой влюблённости. Хотя, честно говоря, Хисын не был уверен в том, что влюблённость чувство обыкновенное и привычное. Он влюблен не был. Да, симпатия в нём была, но чувство любви и влюблённости точно было ему неведомо. И Ли не был уверен, что хотел бы испытать их. К Сонхуну он испытывал сугубо дружеские чувства и выходить за их грань не планировал. Сонхун был отличным собеседником, комфортным парнем и… И он всегда был готов уделить внимание Хисыну. Сонхун всегда тут же отвечал на его звонки и сообщения. Отказывая лишь тогда, когда в очередной раз пытался отдалиться от хена и закрыть свои неуместные чувства на замок. И в общем-то, Сонхун был удобным. Удобным с этим почти щенячьим взглядом, неловкими касаниями и скрытым желанием в глубине тёмных глаз. С неуверенным тембром голоса, стоило Хисыну подойти чуть ближе положенного. Наверное, ему должно быть стыдно в этом признаваться. Но Хисыну нравилось чувство влюблённости в него. Те секунды, когда он видел в его глазах обожание, то ему казалось, что Ли становился чем-то важным в жизни другого человека. Наверное, должно быть стыдно. Но единственное, что Хисын чувствовал- это немного смущения и может быть смятения. Но не стыда. Узнай Джеюн о его мыслях, то наверняка назовет мерзким и прекратит всякое общение. Наверняка, обвинит Ли в том, что тот пользуется чувствами Сонхуна и позволяет им процветать. В очередной раз скажет, что Хисын должен просто поговорить с Хуном и объяснить, что между ними ничего не может быть. И, возможно, Хисын вновь с этим согласится, покивает и… Ничего не сделает. Никогда не делал и в ближайшее время не планировал. Однако. Сейчас у него просто не оставалось выбора. Оставлять это так было нельзя. Можно сделать вид, что ничего не было или начать игнорировать Сонхуна. Но… Это все ещё не решение проблемы. Побег никогда не будет её решением. Да и Хисын не привык бежать куда-то сломя голову. И привыкать не собирался. Выходом был разговор. Разговор, к которому Хисын не готов. Этот разговор означал прекращение любых поползновений младшего, означал, что в тёмных глазах больше не будет этой ебанутой, но такой нужной, преданности. Хисын не хотел от этого отказываться. Потому что Ли Хисын любил влюблённость Пак Сонхуна в него. И даже уже не отрицал этого. Признаться себе было в этом тяжело, но он смог. Действительно, смог. Жаль, что только в этом. Конечно, порой Хисын начинал думать о своих чувствах к Хуну. Но подобные «пространственные» размышления редко заходили дальше того, что Сонхун отличный друг. Да, может быть, Ли слишком часто отмечал привлекательность младшего (черт а кто бы не отмечал эти идеальные острые черты, ровный нос, и глубокие влюбленные глаза? Никто не смеет осуждать Хи за это). Может быть, он слишком часто ловил себя на том, что хочет холодными пальцами коснуться шеи и наблюдать как пугливые мурашки бегут по рукам и остальному телу младшего. Может быть… Может быть, Ли Хисын был слишком заинтересован, но признаться в этом себе? Ни за что. Хисын не был трусливым, но бояться того, что разрушит привычную рутину вполне нормально, да ведь? Хисын уверен, что да. Хисын почти не рассуждал о том, что чувствует к Сонхуну. Это было бесполезно, учитывая, что свою привычную жизнь Ли не готов был менять. Думать о том, что же такого испытывает Хисын и были ли в его животе эти пресловутые бабочки, трепыхающие своими большими разноцветными крыльями, было уж слишком утомительно. Да, и не хватало у него на это сил и мужества. И никогда не хватит. Да, и что он мог чувствовать? Хисын никогда не был влюблен. Никогда. В старшей школе получал пару признаний, от которых открестился тем, что ему это неинтересно. Те девушки тогда хлопали огромными, красивыми, ресницами и не понимали. Они были красивы, милы и… Не вызывали ни одной эмоции у Хисына. Ему было глубоко плевать на то, что они чувствовали и испытывали в отношение красивого, хорошо учащегося и по слухам, довольно милого, Ли Хисына. Он смотрел на них без доли ответного интереса и мечтал лишь скривиться от слащавых слов. Они вызывали раздражение. Как и те пару парней, предпринявшие те же попытки. Нескольких отказов со словами о том, что Хисыну плевать и они ему не нравятся и вот выпускной класс старшей школы Хи проводит без любых поползновений в его сторону. Это радовало. Ли относился к тому типу людей, кого отношения волновали в последнюю очередь. Он никогда в них не состоял, да, и в общем-то, не нуждался. Они были ему не нужны. Ему было достаточно тех редких перепихов после клуба с незнакомцами и обременять себя чем-то серьёзным Ли не собирался. Отношения, или другая любовная привязанность это боль и ненужные страдания. Этот «урок» он усвоил ещё в тринадцать лет. Когда его мать падала на колени и хваталась руками за классические брюки отца, чтобы отец, её когда-то достойный и любимый муж не уходил. Не бросал её с двумя маленькими детьми. И когда его любимый папа отталкивает маму ногой и орёт, что она ужасная жена, мать и он её ненавидит, то маленькому Хи самому становится больно и обидно за маму. Мама вовсе не заслужила таких слов. Маленький мальчик не понимает, почему и как это происходит. Маленький мальчик не понимает, почему папа уходит вместе с сумками и кричит на его маму. Маленькому мальчику страшно. Страшно от понимания, что что-то изменилось. Его стабильная детская жизнь пошатнулась. Но почему? Разве у них не было любви? Разве папа не любил маму? Почему тогда ушёл? Детский мозг не принимал реальность, он лишь запомнил рыдания мамы по ночам и проклятия в сторону отца. Нет, папа вовсе их не бросил, стабильно помогал деньгами, по-прежнему общался с детьми, но… Его мама, его любимая мамочка, потухала. С каждым новым днем. Как увядающая от яркого солнца, тенелюбивая, давно не поливаемая и всеми забытая хидера. Именно так выглядела его мама. Она становилась роботом, который методично выполнял рутину, улыбалась иногда своим детям, но её глаза больше не горели. А рыдания по ночам стали новой бытовой рутиной. Но это всё было тогда. Сейчас в голове Хисына было чёткое понимание того, что любовь это очень призрачное и хрупкое понятие. Слишком уязвимое и приносящее боль, когда она разрушается. Это очередные ненужные потрясения, коих в жизни было и так достаточно. Зачем обременять себя этими чувствами, отношениями и ответственностью? Незачем. Промерзшая квартира, Хисын забыл закрыть окно в спальне, встречает пустотой. Тёмные тона квартиры завязываются удушающей петлей тоски на шее и оставляет новые синяки, прямо поверх фиолетовых засосов. Мысли роились и кучковались, не желали собираться в одну картину. Непринятие произошедшего оседает на сердце и лёгких, вместе со вкусом дешёвого табака. Перед глазами стоит образ спящего на диване Сонхуна, в умиротворение закрытые глаза и дрожащие ресницы. Светлая кожа, на которой так отчётливо были видны родинки. И искусанные красные губы. Искусаны они были старшим. Пак Сонхун был ебанным искусством, да? Тем искусством, на которое не хочется смотреть из-за его уродства. Сонхун уродливым, к сожалению, не был. Но смотреть на него по-прежнему не хотелось. Губы у Сонхуна были мягкие, Хи убедился в этом сам. Они немного обветрены, но все ещё мягкие и тёплые. Ощущать поцелуи Хуна на своих губах было приятно. И от этого становилось тошно. Хисыну нравилось целовать своего друга, нравились его касания и нравился его взгляд. Проблема была в том, что Ли Хисыну не нравился Сонхун. Поцелуи с Сонхуном были пропитаны горечью, старыми запоздалыми обидами и начинающейся ненавистью. Они были со вкусом безысходности, непринятия и отвращения. С щепоткой отчаяния и злости. Эти поцелуи оставались вкусом табака и дешёвой соджу вперемешку с хреновым фруктовым пивом. Словно Сонхун и Хисын снова были пятнадцатилетками, впервые пробующие курить и целоваться. Но они не были. И это тоже было проблемой. Они оба давно были взрослыми людьми, которые должны были отвечать за свои поступки. Пьяные или просто опрометчивые — без разницы. Ответственность залог нормальной взрослой жизни. Ли Хисын ненавидел ответственность чуть сильнее, чем свое неумение влюбляться.

***

Шим Джеюн появляется на пороге квартиры около девяти часов вечера того же дня. Хмурый взгляд исподлобья не предвещал ничего хорошего. Но Хисыну было откровенно плевать. — Ты сейчас же расскажешь, что у вас произошло. — А Сонхун тебе не рассказал? — Нет. — Джеюн оборачивается, облизывает губы. — Не рассказал. Написал только, что проебался. И все. Так что расскажешь мне ты. — А если не расскажу? — Хисын. — Тон непоколебимый. Ли никогда не был святым, никогда не выдавал себя за него и никогда не отрицал того факта, что разбей он кому-то сердце, то Хисыну всё ещё будет плевать. Это не его заботы. И пусть с Сонхуном все было чуть сложнее, это мало что меняло. — А с чего ты вообще взял, что… — Вы пили вчера. — Шим перебивает его, проходит вглубь квартиры. — Нетрудно догадаться, что произошло что-то между вами. Я лишь хочу знать что. Логично. Все было логично. Хисын почти жалеет, что узнавал у Джеюна, свободен ли Сонхун. — Ясно. Ты думаешь, мы сами не разберёмся? Не маленькие дети. В посредниках не нуждаемся. — Младший на его слова язвительно усмехается и идёт на кухню. — Ну, да. Конечно. Просто скажи, что, блять, произошло. А не играйся со мной. Заебал. — Если я тебя заебал, то не лучше ли уйти? — Ли Хисын, ты мой друг. Вся хуйня. Но ещё ты отменный мудак. Я не знаю, что произошло, но Сонхун очевидно сам не свой и выглядит подавлено. Я лишь хочу знать, почему. Шим Джеюн был отличным другом. Тем человеком, на которого всегда можно было положиться. Тот, кто не бросит в трудную минуту и всегда заступится за тебя. Человек, за спиной которого не страшно спрятаться. И это нормально, что он хочет узнать, что случилось, даже если очевидно лезет не в свое дело. Он всего лишь переживает о младшем товарище, нормальная реакция, да ведь? — Прекрати делать из меня демона. — Хмурится Хисын, ставя перед другом банку пива. — Ты сам с этим прекрасно справляешься. — Ухмыляется Джеюн, открывая банку и видя перекошенное лицо Хисына. — Что произошло, хен? — Мы напились. Почти поругались. — В голосе Ли нет ни единой эмоции. Даже намёка на неё. Лишь холодный тон без какой-либо предвзятости. — А потом он мне отсосал. — Он что? Хисын нервно улыбается, переводит взгляд на шокированного Джейка. — И ты не остановил его? — А должен был? — Ли, блять, Хисын. — Хисын вздрагивает от неожиданного крика. — Обвинишь во всем меня? — А кого мне ещё винить? — Австралиец усмехается. — Почему ты позволил ему? — А почему нет? Мы оба были пьяные. И он тоже взрослый человек… — Влюблённый в тебя, о чем ты прекрасно осведомлён. — Констатация факта. Хи в ответ хмыкает. Но кивает. — Знал. Но разве это освобождает его от ответственности? — Какой ответственности, Хи?! Блять, ты. — Джеюн запускает пальцы в волосы. — Ты понимаешь, что твоей вины тут больше? Ты знал. Знал все это время. Но позволил себе почти переспать с ним? Ты, блять, чем думаешь? Членом? — Джеюн-а, это не твоё блядское дело. Мы разберёмся сами. — Холодно повторяет Хисын, зная, что Шим прав. — Я просил поговорить тебя с ним. Просил сказать, что между вами ничего не может быть. Почему ты этого не сделал? — Но Хисын не отвечает. Почему он это не сделал? Ответа на этот вопрос у Хисына не было. Он не знал, почему так и не поговорил с Сонхуном и почти поощрял его чувства. Нет, конечно. Поднять чувство собственной важности всегда приятно, но Хисын не был конченым мудаком, даже если Шим так считает и дело было действительно не только в собственном эго. Было что-то ещё. И название этому чему-то Хисын дать не решался. — Хëн? — Я хотел поговорить. — Ложь. Ложь. Ложь. Не хотел. — Но откладывал это. — Нет, ты просто не хотел. — А теперь произошло это. — Ясно. А ты… — Что я? — Хисын не понимает. Но его напрягает серьёзный взгляд Джеюна. Хи стучит пальцами по столешнице и внимательно смотрит на друга. — Ну, не знаю. Ничего не чувствуешь? Странных ощущений под сердцем? Я не поверю в то, что ты просто так откладывал этот разговор. И не поверю, что ты делал это ради собственного тщеславия. Ты можешь обмануть Сонхуна, себя. Но не меня, хён. — Слова младшего пугают, и Ли тут же встаёт в оборонительную позицию. Складывает руки на груди и негромко надрывно смеётся. — Ты спрашиваешь меня об этих ублюдских бабочках внутри, о которых так любят пиздеть все эти подростковые романы, Джеюн-я? — О них. — Соглашается Шим, смотря внимательно. — А ты никогда не задумывался, что они красивы лишь при свете дня, а в ночи такие же, как все другие насекомые. Такие же мерзкие. — Дурацкая метафора. Но какая точная. — Ты считаешь свои чувства мерзкими? — У меня нет чувств, чтобы считать их такими. — Глаза в глаза. — В самовнушении ты превзошел всех. — Жизнь обязывает. — Хисын не открещивается от слов Джеюна. Незачем. — Или ты себя. — Тяжёлый вздох друга разносится по всей небольшой кухне, отражается от белых кухонных шкафов и вылетает в открытое пластиковое окно. — В любом случае, ты должен решить этот вопрос. А не сбегать. — Я не собирался. — И подумай о своих, как ты выразился, уродливых бабочках. Но не позволяй себе надумать лишнего и не обнадеживай Хуна. Он не заслуживает такого предательства. — Холодно бросает Джеюн, вставая со своего места. — Ты пришёл только ради этого? — Хисын, предлагаешь мне утешить тебя? Не ты здесь жертва. — Он останавливается в дверном проёме, не делая шагов ни вперёд, ни назад. Даже не поворачивается. — А кто? Сонхун? — И снова болезненная усмешка. — Ты не можешь всю ответственность сбрасывать на меня, Джеюн! — А я это делал? Я лишь сказал, что бóльшая вина на тебе. Мне пора, Минджон дома ждёт. Не тяни со всем этим и не будь мудаком. Пока. — Хлопает дверь, отрезая Хисына от внешнего мира и оставляя в одиночестве в холодной съёмной однушке. «Не затягивай с этим». Но Хисын хочет затянуть. Отчаянно хочет, чтобы хотя бы понять себя. Совсем чуть-чуть разобраться в себе. Едва ли он имел на это право. Не тогда, когда все испортил самостоятельно. Собственными руками. Стоило поговорить с Сонхуном раньше. Звук уведомлений вырывает из собственных депрессивных мыслей. Но стоило увидеть, кто писал, то этих мыслей стало больше. австралийская мать тереза: «Поговори с ним, Хисын. И не по переписке. Даже если не сегодня, то хотя бы на этой неделе. Не тяни.» Хисын на сообщение не отвечает, отключает телефон и утыкается головой в стол. Жизнь катилась к черту и он совершенно не знал, что с этим делать.