I'll drown in you, just let me

Утро встречает Сонхуна полной тишиной. За окном кружил грязный мокрый снег, оседая на все поверхности. И тут же таял, превращаясь в грязные лужи. Холодный ветер треплет ветки тонких деревьев, качая их из стороны в сторону. Словно те были виноваты, что сгинались под сумасшедшими порывами. Часы на небольшой кухне, где стояла дешёвая гарнитура и такая же бытовая техника (её сюда поставил хозяин квартиры дабы сдать подороже — Сонхун не осуждал), показывали почти одиннадцать утра. При большем желание Пак мог ещё успеть на оставшиеся три пары. Но Сонхун желанием не горел. Так что он просто ставит чайник, мечтая лишь о большой кружке быстро-растворимого кофе и может быть о небольшой порции супа от похмелья. Шею саднило от нескольких фиолетовых синяков, оставленных чужим ртом. Сонхун потирает их, специально избегает ванны, лишь бы не заходить туда и не видеть чёртовы засосы. Он отчаянно пытается не жалеть о происходящем. Едва ли это получалось. Ощущение вины давит на плечи, желая раздавить бедного парня своим грузом. Но Сонхун этому даже не сопротивляется. Покорно принимает удар в спину и острую боль где-то под рёбрами, там, где судорожно билось сердце в неуклюжих попытках спастись от чего-то или, может быть, кого-то. Сонхун с опаской включает телефон, но видит лишь несколько сообщений в групповом чате (и ни одного от Хисына). Ещё пару от Шим Джеюна. Джеюн-хен: «почему Хисын вчера узнавал у меня свободен ли ты? Вы пили вместе? Всё ведь нормально?» Шим Джеюн был слишком обеспокоенным другом. Он часто слишком волновался за своих близких друзей и порой просто не давал выдохнуть из-за его заботы. Джеюн, точнее Джейк (он не любил, когда его зовут корейским именем, но Сонхун и ещё некоторые друзья упорно продолжали это делать и парню пришлось смириться), обладал уж очень сердобольной натурой. И у него никогда не было плохих намерений, он никогда не хотел никому навредить, лишь помочь. Порой его помощь была чёртовой медвежьей услугой. Вы: «хен… Я проебался. Типа. Конкретно» Джеюн-хен: «Что? В смысле?» Сонхун закусывает губу. Объяснять что и как ему не хотелось. На это не был ни сил, ни желания. Пальцы быстро печатают на клавиатуре ответ, чтобы тут же закрыть мессенджер и головой прислониться к кухонному шкафу. Вы: «Впрочем, это уже неважно. Не волнуйся, ничего нового не произошло. Я просто все такой же влюблённый идиот. Все нормальной, не переживай. Я просто драматизирую. Пока.» Джеюн не поверит. Сонхун это знает, как знает и то, что в итоге его хён оставит его в покое и будет выяснять у Хисына, видя что младший очевидно не в состоянии на нормальный рассказ. Но от Сонхуна отстаёт. Это было очередное перекладывание ответственности на кого-то другого и Пак это понимал. Но ему было плевать. В конце концов, он действительно не способен на нормальный рассказ. И у безразличного Хисына были все шансы объяснить происходящее нормально. Разве не это главное в пересказывание дерьмовой истории? Отражение в ванне не радует глаз совершенно. Бледное осунувшееся лицо с огромными синяками под глазами. Сонхун откидывает голову назад так, чтобы отчётливо видеть фиолетовые пятна. Их было около пяти штук. Пак не может не проводить параллель с гребаным строгим ошейником для собак. Который, честно говоря, был одним из высших проявлений человеческой жестокости. Эти «поцелуи» сдавливали его горло, буквально кричали о том, что он кому-то принадлежит. Было чертовски неприятно даже от одной мысли об этом. Засосы находились почти по всей шее и Сонхуну это безумно не нравится. Хочется смыть их, как что-то грязное. Избавиться от них. Потому что даже факт их наличия доставлял неудобства и боль. Они въедались под кожу, оставаясь там навсегда. И пусть синяки сойдут уже через неделю, прикосновения уже не смыть. И это отчего-то пугает. Это ведь было одной из его многочисленных фантазий, так почему же сейчас так херово, даже от одного вида? Что, черт возьми, не так с ним? Пальцы пробегаются по нежной коже шеи холодным касанием. Сонхун выдыхает, нажимает на один из синяков и тут же кривится от неприятного ощущения. Отражение в небольшом зеркале, которое висело над раковиной, тут же повторяет выражение лица Сонхуна. Парень же лишь ещё раз вздыхает, руками хватаясь за керамические бока. Язык ведёт по губам и парень хмыкает. Пытается улыбнуться сам себе, но не выходит. Слишком фальшиво. Пак Сонхун ненавидел фальшивость. Даже если жил в ней. Холодная вода неприятно обжигает нежную кожу лица, но Хуну плевать. Волосы тут же намокают и прилипают к мокрому лбу. Ледяная вода стекает по обнажённому телу. Неприятно, но терпимо. В голове мелькает одна здоровая мысль, что Сонхуну надо с кем-то поговорить о случившемся. Но эта идея исчезает также быстро, как только появилась. Ему не с кем было говорить об этом. Конечно, был Джей. Но наверняка всё его внимание сейчас сосредоточено на капризном ребенке с лицом кота. И ему точно было не до проблем своего друга. Точнее друзей. Да и потом, Джей был отлично знаком с Хисыном и знал Хи куда дольше, чем Сонхуна и Пак не был уверен, что хочет втягивать в их «конфликт» ещё кого-то. Джеюна, который в этом по уши, было достаточно. Наверное, поэтому Сонхун чувствует себя таким одиноким. Ему всегда казалось, что он не нуждается в других людях. Он привык быть один. Люди приходили и уходили. Стоило лишь наступить холодной, но такой родной и привычной для Сонхуна, зиме, как все они исчезали, словно промокшие бумажные самолётики. И Пак к этому привык. Это было таким обыденным и знакомым. Лишь холод льда под пальцами и нескончаемые проповеди его глубоко верующей матери всегда оставались рядом. Но мать от него отреклась, а лёд не доставлял былого удовольствия. Но разве он не сам в этом виноват? В конце концов, это он тот, кто сбежал из дома, когда мама заговорила о терапии, которая исправит её неправильного сына. Неправильным он стал, когда мама узнала, что её послушный вере и богу сын целовался с мальчиком. Более того даже «согрешил». Узнала она об этом ровно три года назад, когда Сонхуну исполнялось девятнадцать. Стоило женщине залезть в телефон, как её чуть удар не хватил. Она громко кричала, говорила, что им стоит отправиться с ним на терапию, потому что Сонхуна надо вылечить и очистить от грехов. Она уверяла, что это просто проверка для него и что он должен это преодолеть. Лишь очередное испытание на его жизненном пути. Сонхун в жизненные пути не верил. Да и в бога тоже. Он не был уверен, когда «отрёкся» от своей веры. Вероятно, это произошло в старших классах. Выпускные классы всегда были наполнены жестокостью, насилием и цинизмом. Он из угла наблюдал за тем, как бедного паренька избивают, кричат на него и смеются над слезами боли. От таких сцен всегда сквозило безысходностью и божьим безразличием. Богу было плевать на страдания своих детей. Всегда было, есть и будет. А значит слова «бог тебя не оставит» лишь ложь и ничего больше. А ложь порождает ненависть и презрение. И вот всё то, что вкладывали в голову Сонхуна годами, вдруг рухнуло, как хлипкий карточный домик. Стоило лишь неприглядной правде выйти наружу. Какая ирония. Вместе с тем и установки, заложенные нежными руками матери, распались с этим карточным домиком. Они выступали фундаментом и проломились первыми, стоило проточной воде попасть в мелкие трещины плохо сделанного цемента. Осознание своей ориентации он прошёл в тот же момент и это было легче принять, чем отказаться от веры. И хотя принять это было сложно, Сонхун смог. Именно так Сонхун в девятнадцать остался без матери и именно так познакомился с Джеюном, который позже стал для него одним из самых близких людей. С матерью Пак не виделся ровно три с половиной года. Он иногда приходил к старой квартире, но зайти и поздороваться никогда не решался. Ему там больше не было места. Со льдом Сонхун попрощался в тот же момент, когда ушёл из дома. Уход со льда был скорее протестом обиженного ребёнка, которого предала собственная мать. Ведь это она хотела, чтобы Сонхун был профессионалом. Она и никто другой. Сонхун был тем, кто просто отказался от идеи стать известнейшим фигуристом и ушёл из спорта без каких-либо объяснений. Может быть, он просто надеялся, что мать все же позвонит ему и отругает его, назовёт придурком. Но… Она этого не сделала. Она даже смс не написала. Ничего. Абсолютное молчание. Кажется для своей матери он действительно стал никем. Это было больно. Но со временем ему просто пришлось свыкнуться. А потом его поглотила студенческая жизнь, учёба в меде и влюблённость в Ли Хисына. Он перестал так об этом переживать. У него были другие проблемы. Например, где достать денег на жизнь и что делать со своей ненормальной влюблённостью в того, кто не ответит тебе взаимностью. Однако под ногами больше нет знакомого холодного льда, а на ухо никто не читает заповеди. В этом мире ничто не вечно, да?

***

Сообщение от старосты и вопрос почему Сонхуна нет на парах заставляет скривиться, вздохнуть и честно ответить, что он проспал. Завтра будет. Староста лишь отправила злобные смайлики в ответ. Юнджин не была плохой, скорее наоборот. Крайне ответственная девушка, но порой она относилась к своим обязанностям слишком фанатично. Хотя, мало кому понравится, когда куратор начинает вас отчитывать за то, что ваших совершеннолетних и вроде как взрослых одногруппников нет на парах. В холодильнике продуктов не было абсолютно и это вызывает у Сонхуна желание удариться головой обо что-то твёрдое. Желательно, чтобы это что-то проломило голову и Сонхуну не пришлось дальше жить эту отвратительно сложную жизнь. Ему ничего не остаётся, кроме как выйти из дома и направиться в ближайший круглосуточный. Улица встречает всё тем же грязным снегопадом и лужами. Сонхун ежится от ледяных порывов и быстрым шагом направляется в ближайший магазин. — О, привет. — Джиун, парень вечно стоящий за кассой, приветливо улыбается и делает короткий поклон. Они пару раз выпивали вместе, будучи соседями по дому. — Привет. — Сонхун на кассу ставит продукты и неловко улыбается. Парень же прищуривается и удивлённо хлопает глазами. — Девушку себе нашёл что ли? — А? — Шея. — Сонхун сглатывает, руку кладёт на затылок и снова неловко улыбается, пожимая плечами. Ну да, девушка. — Не совсем. — Качает головой и снова пожимает плечами. — А ну, извини тогда. — Парень смеётся, пробивая товары. Пак лишь кивает. — Двадцать пять тысяч вон. — Спасибо. — Сонхун коротко кивает и уходит. Остальной день проходит в попытках найти информацию пропущенных лекций, которую в общий чат кидали его одногруппники. И в попытках приготовить хоть что-то съедобное. Мысли иногда возвращаются к Хисыну, но Сонхун их тут же отгонял, словно назойливых, жужжащих на ухо, мух. Остальную неделю Пак проводит в попытках не сталкиваться с Хисыном, отказом от любых попоек и встреч с друзьями и уверениях Джеюна, что с ним все в порядке. С ним точно все в порядке. Да, этот инцидент довольно странный и удовольствия не доставляет, но Сонхуну все равно ничего не остаётся, как принять реальность. Хисын о себе знать не даёт. Очевидно, что он тоже старался не пересекаться с младшим и всеми силами его игнорировал. Сонхун не обижался, просто давал время остыть и прийти к чему-то. Себе в том числе. И хотя Сонхуну хотелось просто сбежать и больше никогда не видеться с хёном, это все ещё не было возможно. Сонхун не хотел отказываться от друзей. Да и не смог бы. А полное избегание Ли Хисына и побег от него означало именно отказ от близких Сонхуну людей. Он не был готов на это пойти. Наверное, им стоило поговорить. Это бы решило все. Но Сонхун никогда не умел делать первый шаг и сейчас тоже не был к этому готов. Поэтому он просто ждал, посвящая всего себя учёбе. Но прошло полмесяца, а Ли все так и не объявлялся. Он не появился даже на последней домашней попойке, которая происходила у Джея. Было странно не наблюдать самого старшего в этой компании, было слишком непривычно. И Сонхун просто смиряется, желая выкинуть этот эпизод из жизни. Может быть, действительно, проще сделать вид, что ничего не было. Так ведь легче, да?

***

Густая струя сигаретного дыма оказывается в воздухе. — Снова куришь. — Хмыкает Джеюн, опираясь на косяк балконной двери. — М-гу. — Новая затяжка. Сонхун отчётливо чувствует, как никотин течёт по венам, расширяя сосуды. — Вы поговорили? Да ведь? — Хрипло спрашивает Шим. — Он не объявлялся с того дня. А я не вижу смысла это обсуждать. Это было ошибкой. И мне, и даже тебе, это понятно. Ему думаю тоже. — А твои чувства? — Сонхун почти не дёргается от этого вопроса. Но лишь почти. Его чувства? А что с его чувствами? Он всё также безответно влюблен, всё также грустно вздыхает и… — Я все ещё… — Сонхун устало вздыхает, кусает губу и уводит взгляд. — Я не знаю. — Ты что? — Ну… Не знаю. Раньше, когда мы проводили так много времени вместе, то я был отчаянно влюблен, жаждал любого его взгляда, а сейчас. Когда мы не видимся почти три недели, то… Я не чувствую ничего, кроме опустошения и, может быть, лёгкой обиды. Он ведь даже не попытался со мной поговорить о случившемся. Просто выкинул из своей жизни. — Сонхун снова затягивается и видит пронзительный взгляд Джеюна. — И это все? — Да. — А чего ещё он ждал? Если говорить совсем откровенно, то ситуация патовая. Сонхун отсосал парню, в которого он был невзаимно влюблен три года, а после, этот парень даже смски не отправил. Хисын никогда не был обязан отвечать на чувства Пака, но ведь Хун и не обязывал. Никогда не просил взаимности, ему, правда, было достаточно дружбы. Но сейчас даже её нет и пытаться её сохранять, кажется, тоже нет никакого смысла. Так что он должен чувствовать? Сонхун мотает головой, стараясь избавиться от навязчивых мыслей и делает очередную затяжку. Сигарета догорает уже до фильтра. — Я не знаю, что мне чувствовать. Наверное, унижение или обиду. Но… Мне плевать. — Пожимает плечами, вздыхает. В общем-то, это была ложь. Сонхуну не было плевать. Да, не больно, но точно не плевать. — Наверное, оно и к лучшему. Сам не хочешь с ним поговорить? — А есть… — Вы тут собираетесь ещё долго торчать? — Голова Джея оказывается в двери и он прищуривается. — Вроде покурить только вышли. — Идём мы. — Вздыхает Джеюн, тяня Сонхуна обратно.

***

Хисын появляется на пороге его квартиры в следующую субботу после посиделок у Джея. Он мнется на пороге и кидает осторожные взгляды в сторону Сонхуна. Паку думается, что Джеюн всё же промыл ему мозги. — Почему ты тут? — Опирается плечом на дверной косяк, закусывает изнутри губу и ждёт ответа. Он не писал ему с той ночи. Не звонил и не собирался. Он не чувствовал себя обманутым, преданным и униженным. Нет. Лишь полностью разбитым, вынутым изнутри и механическим роботом, делающим все на автомате. — Я не могу поговорить с тобой? — Хисын кусает губы, неуверенно мнется и переступает с ноги на ногу. — Это не имеет смысла. Если пришёл сказать, что это всё было ошибкой, то не надо. Я в курсе. — Холодный тон. Сонхун хотел бы быть мягче, но не выходит. Конечно, Сонхун во всем был виноват сам. Но от этого легче не было. Совсем. — Может, ты хотя бы впустишь меня, ну, в квартиру. Не могу же я обивать пороги. — Сонхун вскидывает бровь. Но отходит чуть дальше, пропуская парня внутрь. Говорить с ним, честно говоря, не хотелось. И хотя Сонхуну думалось, что разговор это отличный вариант для решения их проблемы, ему все ещё не хотелось этого диалога. — Всё ещё не понимаю почему ты здесь. — Сонхун с грохотом ставит кружку с чаем на стол и отходит обратно к тумбе. — Я просто хочу поговорить с тобой. — Стоило заняться этим раньше. А не спустя месяц. — Сонхун не скрывает ухмылки и сарказма, когда произносит это. Может быть, ему стоило быть вежливее. Но сил на это просто не было. — Мне жаль. Я знаю, что стоило поговорить раньше. Но я не мог собраться с мыслями. — Выдыхает Хисын, словно заготовленный текст. — О, правда. Целый месяц собирался с мыслями, какая прелесть. Мне вот понадобилось на это два дня. Удивительно, правда? — Сонхун. — Тут же пытается прервать его Ли — Что, хён? Ты думаешь, я поверю в этот бред про собраться мыслями? С какими мыслями ты собирался? Как понежнее меня отшить? — И снова злая улыбка ползёт по его губам. Старший пытается возразить, но Сонхун не позволяет. — Или с мыслями о том, что теперь не сможешь наблюдать картины влюблённого в тебя придурка, зная, что это ситуация полностью и окончательно разведет между нами мосты? — Хисын снова пытается возразить, но едва ли ему это позволяют. — Знаешь, что самое смешное. Ты знал все три года о моей влюбленности в твою идиотскую задницу. Но дело даже не в этом. Дело в том, что ты все равно позволял себе, а главное мне, подойти к тебе слишком близко. Черт, почему я раньше этого не замечал. Поток слов вырывается истеричной обиженной тирадой. И Сонхун почти с садистским наслаждением наблюдает, как черты лица Ли искажаются от непонятных ему эмоций. — Пытаешься обвинить во всем меня? — Спрашивает Хисын, обнимая себя за плечи. — Нет, не пытаюсь. Просто говорю, как есть. Тебе это нравилось, да? Нравилось то, что я влюблен в тебя. Было, наверное, весело. — Сонхун неловко смеётся, запуская руку в волосы. — Я одного не понимаю. Зачем ты сейчас пришёл сюда? Поговорить? Так не о чем. Сильно жалеешь? Так мы не переспали. Ну, отсосал тебе, да. Ну и что? Хочешь в благородство поиграть? Этим стоило заняться раньше. — Истерика почти накрывает его и он отшатывается, стоит Хисыну встать со стула и сделать шаг на встречу. — Сонхун, мне жаль, я… — Жаль? Так ты ещё и жалеешь.. Хотя, это ведь логично, да. — А не должен? Младший усмехается. Должен. Конечно, черт возьми, он должен. — Ты сейчас зачем пришёл? Сказать, что это было ошибкой? Я знаю. Знаю. И даже согласен с этим. Только я не жалею об этом. Нет смысла. — Я просто пытаюсь восстановить то, что мы разрушили? — А разве есть что восстанавливать, хён? — Сонхун кладет ладони себе на лицо и негромко смеётся, мотая головой. Хисын съеживается, отводя глаза от лица младшего. Словно ему было даже смотреть на него противно, или неприятно, или просто обидно. Сонхун не знал. Мысли он пока читать не умел. Да и вряд ли хотел бы уметь. — А наша дружба теперь ничто? — Хриплый от волнения голос Ли проникает под корку сознания и записывается на нее, как старый диктофон. С такими же помехами и искажениями. — Дружба? — Сонхун замолкает после вопроса. Неловко смеётся. — Дружба. Это ты так называешь те три года моей больной влюблённости в тебя? Те три года, что ты упорно потакал моим чувствам, не позволяя отодвинутся ни на миллиметр? Ты говоришь об этой дружбе? — Сиплый тембр разбивается об вязкую тишину и разбитый взгляд Хисына. Сонхун делает шаг вперёд, руками опирается на столешницу и смотрит на Ли сверху вниз. — Хён, ты, правда, думаешь, что я просто идиот? Ты думаешь, что я этого не замечал? Думаешь, я просто так в тебя влюблен три ёбанных года? — Я не… Черт, Сонхун, прекрати все выворачивать! — Тут же восклицает старший, поднимаясь со стула. Было жутко некомфортно смотреть на Пака снизу вверх. — Выворачивать? Наверное, тебе весело бежать от себя, меня и остальных. Ты этим наслаждаешься? — Я ни от кого никогда не бежал. — Кроме себя самого. Тебе настолько трудно признать даже идею того, что у тебя есть к кому-то недружеская привязанность, что ты готов буквально разрушить всё, что у тебя есть. — Сонхун ухмыляется, чувствуя себя очевидно правым. Хисын морщится, не скрывая злости на слова младшего. — Ты несёшь чушь. — Шипит старший, делая шаг назад. — Тогда почему не позволил мне отдалиться, когда понял, к чему всё идёт? Я ведь пытался, хён. — Чётко и с расстановкой спрашивает Пак. Его холодный взгляд прикован к лицу Хисына, и глаза ловят малейшие изменения в мимике. Старший снова не выдерживает прямого взгляда и тупит его в столешницу, сжимая её в пальцах до побелевших костяшек. Он так нервничал, что Сонхун этим почти наслаждался. — Я… — Молчание длиной в вечность. Сонхун склоняет голову и ждёт. — Я просто хотел стать для тебя хорошим другом. — Именно поэтому ты сокращал между нами дистанцию. Или скажешь, что ты… Не делал этого, а я просто выдумщик. — Сонхун обходит тумбу и останавливается в четырёх шагах от Хисына. — Я никогда не винил тебя в том, что ты не отвечаешь мне взаимностью. Это было бы довольно грубо, да? — Он вторгается в личное пространство старшего, говоря это почти на ухо. Ли вздрагивает и судорожно выдыхает. — Я не буду тебе отвечать. — Ну конечно. Ведь ответа-то у тебя и нет. Или есть? — Хисын прикрывает глаза. — Ты не прав. — Рука хватает запястье младшего, когда тот делает шаг назад. Сонхун сглатывает, почти тут же теряя былую уверенность. Прикосновение обжигало, казалось чужеродным. — Разве? — Голос хриплый и не принадлежит Паку. — Я… Просто старался быть хорошим старшим. Я не… Не думал, что делаю хуже. — Ты грёбаный лжец, Ли Хисын, и ты это знаешь. — Коротко улыбается Сонхун, качая головой. — Лжец. При этом ещё и столь неумелый. — Сонхун одергивает свою руку, чувствуя себя выжатым. Хотелось, чтобы Хисын ушёл. — Но ты тоже. — Защищается старший. Сонхуну вдруг думается, что это так глупо. Они все время защищаются друг от друга. Пытаются перекинуть стрелки друг на друга, оправдывая себя и друг друга. Глупо. — Давай просто потрахаемся? — Что? — Дрожаще спрашивает Ли, впервые смотря прямо в тёмные глубокие глаза Сонхуна. В ответ парень пожимает плечами. — Да, просто переспим. Хочу понять чувствую ли я всё то же самое или, может быть, это лишь отголоски. Тебе ведь похуй с кем спать, правда? — Сонхун медленно моргает, жадно ловя реакцию Хисына. Тот сглатывает. — Ты мой друг. — Нет. Это не так. Мы не друзья, хён. — Эти слова больно бьют по нему и Хисын кусает губу. — Неужели ты мне откажешь, хён? Разве не ты пытался быть «хорошим старшим»? Или что, в тебе мораль кричит? — Сонхун снова оказывается в личном пространстве Хисына, его губы касаются ушной раковины и горячее дыхание обжигает ухо. Об этом Сонхун тоже жалеть не будет. — Я пожалею об этом. — Тихо в пустоту шепчет Хисын, когда отвечает на жадный голодный поцелуй младшего, пока руки Сонхуна пробирались под его футболку. — Плевать. Мне плевать, что ты об этом пожалеешь. Просто ответь мне сейчас. Только сейчас и больше никогда это не повторится. — Мольба в голосе Сонхуна ощутимая и Хисын сдаётся. На утро Хисын всё ещё будет в квартире Сонхуна. И старший будет очевидно чувствовать себя неловко, но он по-прежнему будет тут. И Сонхун впервые думает, что между ними ещё не все кончено.