Tedd Deireadh

      Тронный зал, где некогда людские короли Аэдирна нежились в лучах власти и почета, представлял собой монументальный архитектурный образ: ряд белых мраморных колонн, ведущих к пурпурной тронной группе, венчал барельеф с изображением побежденного каким-то рыцарем дракона; декорированная мрамором и самоцветами верхняя галерея идеально соотносилась со всевозможными позолоченными деталями и аллегорическими статуями, которые в основном изображали прекрасных дев, едва ли прикрытых легкими туниками. Несмотря на всю красоту и величие, эльфы старались максимально переделать каждое помещение на свой лад. Они не могли жить иначе, не желали видеть плоды трудов людей, какими бы искуссными эти работы не были; даже во время войны и лишений, Aen Seidhe стремились к творчеству, а Aen Elle, не знавшие тех тягот, которые испытали их собратья, и вовсе не могли допустить, чтобы их Королева восседала на том же троне, на котором и Dh`oine. Собравшиеся в тронном зале эльфы никогда прежде не знали таких церемоний. Это скорее напоминало человеческое посвящение в рыцари, нежели знакомый им прежде ритуал, но противиться воле Королевы не стал даже Совет. Старейшины, ни разу в жизни не запятнавшие руки кровью кого бы то ни было, взирали на то, как златокудрая Королева принимает из рук придворного Ведуна рунный сигиль и легко, словно тот весил не больше пушинки, воздевает его над головой. Перед ней, преклонив одно колено, ожидал черноволосый эльф в красном мундире. — Согласен ли ты, Эредин Бреакк Глас, служить мне также верно, как звезды служат луне? Станешь ты исполнять волю мою и чтить слово мое, приняв оружие из рук моих? — Обещаю и клянусь, что буду хранить верность Королеве своей, никогда не причинять ей вреда и относиться к ней с почтением, добросовестно и без обмана. — Зычным голосом пророкотал мужчина, расправив плечи и гордо вскинув голову. — Сдержишь ли ты клятву свою, даже если то будет идти наперекор твоим желаниям и принципам? — Сдержу. — Тогда, — коснувшись оружием плеча эльфа, Королева мягко улыбнулась, и произнесла, — поднимись с колен, сын великого воина, и прими же из рук моих клинок острый, который ковали специально для тебя несколько полных лун под ярким светом звезд. Она не одарила его сигилем, но забрала из рук Ведуна саблю, что сверкала точно бриллианты в короне Королевы, и Эредин, склонив голову, прижал сомкнутую в кулак ладонь к груди. — Этот клинок будет служить тебе правдой много лет, Эредин Бреакк Глас. — Спустившись со ступеней, эльфка воздела руки и громко произнесла. — Он был первым среди равных, был Командиром Красных Всадников! Теперь же он главный защитник нашего народа, и в руках его множество судеб! Так было предначертано и так случилось. Это было одним из последних великих торжеств, которое пережили эльфы на Континенте. Потом их ожидала еще одна война, а следом и то, что предсказывала их Королева: они ушли из этого мира, оставшись лишь в старых легендах и сказках, которым, по прошествию лет, веры уже совершенно не было.

***

      Она не походила на тех призраков, которые скакали в кавалькаде Охоты, загоняя простых смертных на тракте; в ее облике не было ничего устрашающего или зловещего, во всяком случае, когда она ступила во владения Владычицы Озера, ей сопутствовали лишь присущая ей по крови стать и ледяное спокойствие. В ней появилось что-то величественное и опасное, однако ее взгляд, когда она увидела вдалеке беловолосого ведьмака и еще какого-то мужчину в окружении наяд, тотчас потеплел и стал мягким. — Не стоит тревожить его, Цири. Он достаточно страдал, терзаясь воспоминаниями, так позволь ему теперь наслаждаться забвением. Ласточка не обернулась на голос Владычицы, но остановилась. Посмотрела на приемного отца с тоской и сожалением, а потом сказала: — Он кажется мне счастливым. — Так и есть. Более он не вскакивает после беспокойного сна с криками и в холодном поту; не грызет себя мыслями, как следовало поступить, дабы не случилось беды; не видит лиц умерших. Он знает лишь мою ласку и спокойствие вечности. Поверь, ему здесь хорошо. Цири кивнула. В ней уже не было ребяческой импульсивности и человеческого эгоизма, а потому она была благодарна Владычице Озера за то, что она помогла Геральту забыть прошлое и жить в свое удовольствие. Насколько, конечно, это было возможно. — Думаешь, ему было бы лучше здесь с Йеннефер, чем со мной? — Скривив губы, спросила Владычица. — Нет. Я думаю о том, что хотела быть жить так как он. Ничего не помнить и не знать. Жить без осознания, что мой враг проведет вечность в праздности, а я должна скакать по холоду Спирали из мира в мир… Проклятье, а не спасение. — У каждого свое предназначение, Цири. И не стоит думать, что вечность в праздности это счастье. Вечная тоска, лишенная новизны и остроты ощущений. Хотя, тебя можно понять. Рано или поздно, каждый хочет на покой. — Быть может, я привыкну и мне даже начнет это нравиться. — Цири хмыкнула. — Я недавно заприметила одну девушку. Она напомнила мне кое-кого… — Хочешь забрать ее с собой? — Хочу попросить явиться к ней без кучи всадников, орущих так, что волосы на коленках стоят дыбом. Чтобы она не испугалась. — Ты заслуживаешь этого, Цири. И я уверена, тебе разрешат. Цири в последний раз взглянула на ведьмака, который смеялся над тем, как другой мужчина неуклюже упал в воду, подняв кучу брызг под веселый хохот наяд. Улыбка Геральта вызвала улыбку и на лице девушки. — Спасибо тебе. — За что, Цири? — За то, что он улыбается. — Это счастье и для меня. Прощай, Ласточка. Возможно, мы еще увидимся. — Возможно. Когда-нибудь точно.

***

— Значит, этот эльф — главный рыцарь Королевы? Не ее брат, а этот, с хищным взглядом? — Именно так. — Отозвался невидимый друг, аккуратно тронув Томаса за рукав туники. — Только не стоит так следить за ним. Особенно, когда он говорит с тем Ведуном, у которого такие красивые аквамариновые глаза… Рифмач насмешливо фыркнул, наблюдая за эльфами из своего укрытия. — Можно подумать, что он тебе нравится. — Немного. Его сердце — лед, и, как говорят, предано лишь одной единственной женщине. — Той Ларе, верно? — Да. Но была еще одна… Теперь ее можно увидеть на зеленых полях вместе с единорогами. Говорят, она родила от него, но подкинула дите смертной женщине. У этого ребенка великая судьба, ибо было предначертано, что станет он чародеем при Короле Былого и Грядущего. — Да неужели? — От удивления, Том едва не выскочил из своего укрытия, запоздало прикрыв рот ладонью. Его вскрик эльфы точно услышали, но, видимо специльно, не подали вида. — Быть не может… — Тихо! Эредин не должен знать, что мы здесь. Наблюдать за этим черноволосым эльфов стало для барда новым развлечением. Он точно мог бы стать прототипом какого-нибудь героя в новой балладе Томаса, — эдаким коварным соблазнителем, похищающим души простых смертных ради собственного развлечения, — а потому менестрель подмечал каждую деталь, которая была связана с этим статным мужчиной, обладавшим хищной, опасной красотой. Он не мог не заметить, что этот Эредин явно питает слабость к лилиям, и это показалось ему странным. — А у него есть волюбленная? — Да. И даже дитя от нее. — Смертная или же… — Красавица из Дивного Народа. Однако, — невидимый слуга понизил голос, и Тому показалось, будто тот даже прижался к нему ближе в поисках некой защиты, — с годами они погружаются в такую тоску, что никакие радости уже не способны пробудить в них прежнюю живость. — Хочешь сказать, ему нет дела до возлюбленной? — Они же бессмертные, — еще тише промолвил голос, явно переживая за то, что эльфы могли их подслушивать, — что с них взять? Брат Королевы говорил, что вначале Эредин нашел с ней спокойствие и счастье, но теперь, спустя века, его вновь гнетет тоска. Только уже вряд ли что-то способно заинтересовать его… К эльфам тем временем подошел еще один мужчина, — тот самый, рыжеволосый с косой. Речь зашла про охоту, только вот Томас прекрасно знал, что искать они будут не простую дичь, а потому, против его воли, на губы смертного опустилась тень легкого презрения и злости. — Кто это? — Лорд Имлерих, один из лучших воинов Королевы. — Они друзья с Эредином? — Да. И должны были стать еще ближе. — Это как? — Юный сын Эредина искал любви у приемной дочери Имлериха, но дева влюбилась в смертного и исчезла с ним. Теперь этот эльф вынужден проводить множество дней в дороге, в поисках влюбленных, и, как говорят, то есть его вечное проклятье и долг, от которого он не в силах избавиться. — Теперь понятно, отчего он такой уставший. Как будто вообще не ест и не спит. — Так оно и есть в какой-то степени. — Слуга явно замялся, уже активнее потянул Тома за рукав, дрожа от страха. — Нам надо идти, пожалуйста! — Ладно, так и быть. Но мое любопытство никогда не будет удовлетворено. Тем же вечером он спрашивает про Эредина у Королевы. На самом деле, ему хочется знать все: что за вечный долг и проклятье у Имлериха, из-за которого он ходит бледнее смерти; почему Креван не должен слышать про ту эльфку по имени Лара, чья статуя красуется у всех на виду в зале возле сада; как спасти душу того смертного, которого заточили в тело голубя; кто на самом деле этот призрачный слуга, с которым единственным Королева позволила менестрелю разговаривать в своих владениях… На какие-то вопросы Королева точно не даст ответа, но что-то Томас все же надеялся выудить у нее если не лаской, то хитростью. Конечно, он понимал, что эльфка слишком умна, чтобы купиться на глупые ухищрения, и читает любовника точно раскрытую книгу, а потому оставалось надеяться, что красавица будет благосклонна и сама решит побаловать Тома новой историей. — Он тебя волнует, не так ли? — С хитрой улыбкой вопрошает Королева. — Немудрено, ведь Эредин один из самых завидных лордов в моей свите. — Госпожа, он меня не волнует, а будоражит непомерное любопытство. Он первым подошел ко мне поговорить, рассказал историю про некую Лару, однако сам наверняка хранит множество тайн! Ходит по саду, где цветут лилии и смотрит на них то с какой-то тоской, а то со злостью… — Лилия была тем цветком, с которым он сравнивал одну девушку, — улыбка Королевы стала чуточку мягче, — давным-давно. На ее могилу он прежде носил букеты каждый год. После встречи с одной красавицей из наших — перестал. Зато велел разбить сад, полный лиий. — Значит, он все еще хранит память о ней, верно? — Возможно. С годами не только люди склонны вспоминать свою жизнь и размышлять, что в ней было ошибкой, а что — верным решением. Мы имеем очень хорошую память, мой Том. И порой это скорее проклятье, нежели дар. Они помолчали. В прохладную спальню Королевы проникал пряный аромат трав и луговых цветов, а также далекие голоса поющих в саду девушек, которые танцевали среди благоухающих роз. Пение эльфиек было безумно красивым, но также печальным, и Томас впервые задумался над тем, насколько плохо он разбирается в радостях и страданиях Дивного Народа, считая их в какой-то мере бездушными и холодными, как статуя из мрамора: снаружи красивая, а внутри — абсолютно ничего живого. — Ты сегодня весь день разговаривал со своим невидимым слугой, Томас. Рад, что я позволила тебе общаться хотя бы с ним? — Я безумно благодарен тебе за это, Госпожа. — Тогда, порадуй же свою Королеву какой-нибудь приятной балладой. Или же лицезрение Эредина целыми сутками не даровало тебе вдохновения? — А это, — глаза барда озорно блеснули, и он тотчас потянулся за арфой, — я тебе сейчас и покажу.

***

      Эредин видел — с девушкой снова происходило тоже самое, что и не так давно; сны, которые заставляли ее пробуждаться посреди ночи с бешеным стуком сердца и испуганными глазами, изматывали Гелгу, лишая покоя, а с тем вновь заставляли клянчить у эльфа то, что он никак не мог ей дать. Не мог ли, или же не хотел, — вопрос вторичный. Она просила его снять браслет, — настойчиво, почти умоляюще, — и вечно получала отказ; пробовала стянуть его сама, и в итоге чуть не свернула себе запястье. Теперь, отпусти Эредин девушку на свободу, он пошел бы против Королевы, которая решила придержать Гелгу до крайней нужды, — надежда на ее дар заставлял честолюбивую эльфку рисковать старыми связями с Эитнэ. Зато если люди не прорвутся через Барьер, и хватит времени на укрепление Завесы в той мере, в которой планировалось, тогда… — Тогда ты сможешь остаться здесь. Навсегда. А если все же моему народу придется уйти, то я предоставляю тебе возможность проследовать за мной туда, куда более ни одному смертному не будет дороги. Эредин говорил это так спокойно, таким безразличным и ровным тоном, будто ответ девушки не волновал его вовсе. И лишь его глаза — зеркало его души — могли выдать своего обладателя и явить его истинные чувства. — Они убили мою собаку. — Сдавленно произнесла Гелга, глядя куда-то сквозь эльфа. — Он не успел убежать в лес, и они убили его. Моего Бруно… Следующими будут мои близкие, если я не вернусь. Или если… — Или если что? Будь так любезна, договаривай предложения до конца, я не терплю подобной привычки. — Если ты не привезешь их сюда. Эредин, хотя и удивился, вида не подал. Скрестил руки на груди, вопросительно вскинув бровь, и явно ждал продолжения. Продолжения не было. — Позволь уточнить: ты хочешь, чтобы я привез сюда твоих мать и бабку? — Да. — Это невозможно. — Возможно. Также, как ты сделал со мной, поступи и с ними. Спаси их жизнь от Барона. Гелга смотрела на него в упор, нервно сминая в кулаке свежесорванную лилию, — цветы, которые так любила и которые украшали вазы в ее покоях с момента прибытия девушки в имение Эредина, — и в ее глазах была мольба и нетерпение. Устраивать на своей земле приют для всех обездоленных dh`oine мужчина не собирался да и по большому счету, судьба женщин из семьи Гелги его волновала мало. Но даже если он пойдет на поводу у своей фаворитки, то какие гарантии, что потом это не принесет ему лишнюю говную боль? Возможно, его вечность с девушкой не будет омрачена тоской и бренностью, а возможно, она опостылет ему уже спустя несколько лет. Как тогда быть с ее семьей? Судя по всему, его затянувшееся молчание длилось слишком долго, намекнув девушке, какой будет ответ, а потому та, горько усмехнувшись, прошептала: — Понятно. Тебе нет до них дела. Я для тебя занимательная вещица, а вот они лишний груз. — Я не имею перед твоей семьей никаких обязательств, особенно, учитывая их отношение к представителям моей расы. Твоими же устами были сказаны слова, как тебя пичкали глупыми бреднями еще в детстве, настраивая против всех, кто не похож на людей. Так с чего ты решила, что я должен преисполниться сочувствия? — Потому что я решила, что раз ты так хочешь меня оставить, значит я не безралична тебе. А значит… — А значит я должен исполнить любое твое желание, неважно, насколько оно сумасбродно? — Сумасбродно? Да ты понимаешь, о чем говоришь, Эредин? Это моя семья, мои близкие, а ты о них как о дешевом товаре! — Не заставляй меня произносить те слова, которые придутся тебе не по вкусу. Я все сказал, выбор за тобой. — Я сделала свой выбор. Отпусти меня. Эредин глубоко вздохнул. Сжал руки в кулаки, отошел к окну, стараясь, чтобы девушка не видела его лица, и повторил все снова, как глупому, неразумному ребенку. — Твоя судьба, моя красавица, прежде всего в руках Королевы, не в моих. Пока Завеса слаба, ты точно никуда не уйдешь, и поверь мне — добиться твоей безопасности в случае необходимости призыва леса стоило мне дорогого. Потом тебя хотят выбросить на произвол судьбы, в то время как я предлагаю тебе вечность. — Наконец он повернул к ней голову, и его взгляд на мгновение стал теплее. — Ты будешь счастлива, поверь мне. Гелга молча жевала губу, пустым взором рассматривая подол своего платья. Она дала слово жрице из храма Гульдры, что явится на зов несмотря ни на что; такое же слово с нее взял и сам Брокилон. Какая же будет месть, если она останется с этим мужчиной, обещающим ей вечность подле него, особенно, если до самой невесты лес добраться не сможет? Неужели она решится, после тех ужасных снов, отдать на растерзание Барону или разгневанному Брокилону самых близких ей людей? Но если вернется, то точно лишится жизни. И Эредина больше не увидит, уже никогда… — Я дам тебе время подумать. У тебя его, в любом случае, более чем предостаточно. Бреакк Глас вышел, а Гелга рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушки, и рыдала до тех пор, пока не провалилась в неясное беспамятство.

***

«Эльфы вместе с гномами, каждый с помощью присущих ему особых умений, воплощали видения Мелиан, подобия чудес и красот Валинора за Морем. Соловьи пели там, как и в садах Лориэна в Амане. Фонтаны в залах были из серебра, бассейны — из мрамора, а полы — из разноцветного камня. Вырезанные фигуры зверей и птиц бежали по стенам или карабкались на колонны, или выглядывали из цветущих ветвей. И пока проходили годы, Мелиан и ее девы заполняли залы многоцветными гобеленами, где можно было увидеть и деяния валар, и многие события, что случились в Арде с начала ее существования, и тени того, что еще произойдет. Менегрот был прекраснейшим королевским дворцом, который когда-либо существовал на востоке от Моря. В центре Менегрота находился огромный тронный зал Тингола, который назывался Менельронд — небесный купол. Его сводчатая крыша с помощью мастерства Мелиан изнутри была украшена серебром и самоцветами, изображавшими созвездия великого Купола Валмара в Амане». — А вы слышали, что в оружейнях эльфов харнится столько барахла, что хватит на нас всех до конца жизни, если продать по хорошей цене? — И что же ты продавать собрался? Их изящные вазочки, которые нахрен никому не сдались? — Это тебе не сдались. А вот нильфы купят с радостью. Они же мнят себя потомками черных сейдхе… Собравшиеся в лагере близ границы с эльфийскими землями уже давно делили добро, которого еще даже не видели в живую. Им виделись доспехи, точно рыбья чешуя, длинные кольчуги из сверкающей стали, изящные высокие шлемы, откованные искусными кузнецами, и великие сокровища, грудами валяющиеся прямо под ногами. Золото, серебро, изумруды, — все, что хочешь и даже больше. На фоне таких практически настроенных мужчин, Магистр Ордена Пылающей Розы выглядел как не от мира сего, ибо его-то не влекли ни драгоценности, ни доспехи. Рядом с ним как всегда стояли Старшие Братья — монстры, которых простые мужики обходили стороной и по первости боялись даже стоять с ними рядом в одной шеренге. Их было не так много, чтобы бить тревогу, но достаточно, чтобы сидящий в своей палатке Радовид Свирепый начал задумываться над тем, как быть дальше. — Что будем делать, милорд? Вы ведь не позволите этому сумасшедшему фанатику плодить мутантов и заселять ими города… — Я похож на психа, чтобы разрешить такое? Да если бы не эти нелюди, я бы уже давно занялся и Яковом, и тем колдуном, которого он прячет в обители! Но все по порядку. Сначала надо выиграть войну, а потом уже заниматься внутренними конфликтами. Радовид снял корону. Взял в руки шлем, повертел его так и эдак, а потом спросил: — Что ведьмаки? Идут в рядах Нильфгаарда? — Да, милорд. Только вот наши шпионы утверждают, что после это битвы они обратят свои мечи против нас, так что надо бы заручиться поддержкой. — Какой же? Опять отдавать последнее добро островитянам? Нет, ни в коем случае. Мой план имеет куда меньшую степень потерь. Когда мы начнем компанию против Старших Братьев, — тут король поморщился, как будто съел что-то безумно кислое, и сплюнул на землю, — то постараемся стравить наших врагов друг с другом. Главное избавиться от Якова, но тут, я полагаю, мне поможет мое новое приобретение. — Принцесса Адда… — Она никакая уже не принцесса! Стрыга, вот так ее и зови. Ее обратили вновь много лун назад, как только она решила пойти против отца. Человеком на этом свете она прожила гораздо меньше, чем зверем, поэтому не смей звать ее принцессой. Не пачкай титул в такой грязи. — Стрыга, милорд, дала приплод. Говорят, они умеют отсрачивать роды, как некоторые из животных, и в итоге на свет появились… маленькие чудовища. Радовид снова скривился. Подумал немного, постучал пальцами по шлему и рывком надел его на голову. — Значит, кто-то успел обрюхатить эту шлюху еще до обращения. И я даже знаю кто. — Тот нильфгаардец, милорд? — Да. Де Ветт. Но это даже к лучшему, потому что теперь мы можем использовать ее материнский инстинкт против наших врагов. У нее же есть этот инстинкт, так ведь? — Я полагаю, да. Я наблюдал за ней, и она так нежно нянчится со своими зверьками… — Хватит, меня уже тошнит! Не хватало только мне лекций о том, как эмпатичны стрыги! А дальше что? Начнем защищать права зверей и птиц? Давай-ка, позаботься о том, чтобы детенышей отобрали и посадили в клетку. Желательно напротив нее, чтобы видела. Применяй к ним такие же пытки, как и к ней, чтобы послушнее была и знала — не будет служить мне, я спущу с ее крысят шкуру живьем. Понятно? — Да, милорд. — А как подрастут, так глядишь нам понадобится все семейство. Старшие Братья, чтоб они неладны были, соперники серьезные, так что лишняя пара лап с когтями нам не повредит. — Как будет угодно королю.