О кошачьих ушках Атоса

Д’Эртуа Франсуа не был популярен у своих однополчан — он был лжив, высокомерен и не отличался ни умом ни красотой, хоть уродом в физическом плане точно не являлся. Ростом Франсуа был высок, плечами узок, неприятно худ, а малопримечательное лицо его, вдобавок к общему невзрачному виду, было рябое от оспин. Единственное, что в нем было однозначно хорошо — это его миндалевидные серые глаза, окружённые густыми, несмотря на перенесенную болезнь, коричневыми ресницами. Благодаря им Франсуа был почти симпатичен, а умело ими сверкнув наверняка смог бы покорить сердце прекрасной дамы… Только его всегда бледные губы были слишком тонки, рот угрюм, и когда мушкетер ухмылялся — а это было у д’Эртуа в привычке, его лицо становилось страшным, точно звериное, и красивые глаза его в таком случае не спасали. Свои рыжие волосы Франсуа завивал по последней моде как и все остальные, но распущенными не держал, а убирал в хвост, и тот покоился на его спине будто в предупреждение о его лисьей натуре. Вот и сейчас, нехорошо ухмыльнувшись при виде Арамиса, направлявшегося решительным шагом прямо к нему, д’Эртуа движением головы покачнул своим рыжим хвостом у себя за спиной, повернулся к нему и произнес: — Как же невыносимо давно мы с вами не виделись, мой дорогой Арамис… — сказал он вытягивая забинтованную руку в знак приветствия, — Только что же случилось с вашим лицом? Светловолосый мушкетер, чья щека была заметно исцарапана, замедлил шаг, а затем, так, чтобы вытянутая рука его не коснулась, и вовсе остановился на безопасном от своего собеседника расстоянии и вопросительно поднял бровь. — Так вы соскучились? — переспросил он, игнорируя заданный вопрос, — Разве вы не устали от меня и от того, что я вас преследую? — спросил он, интонационно выделяя «от меня» и «я вас» с неприкрытым сарказмом. Глаза его, голубые и холодные так неприязненно смотрели на д’Эртуа, что тот мог бы смутиться, будь у него совесть, но этого он не сделал. Вместо того он покосился на свидетелей их разговора — кучки молодых мушкетёров, только-только поступивших на службу и потому особо прислушивавшихся к разговорам старших и повел для них бровью, дескать: «Заметьте себе», после чего вновь обратил свое внимание на собеседника. В руках у Арамиса д’Эртуа не мог не разглядеть черного кота, выражение морды которого было явно недоброжелательным — столь же недоброжелательным как тон державшего его мушкетера, и, обходя острые углы, д’Эртуа переключился на кота: — Я смотрю, вы завели кошку, раз не вышло заполучить меня, — сказал он ехидно. Арамис покраснел, тоже покосился на мушкетёров у ворот и нахмурился: — Поверьте, мне никогда не хотелось бы заполучить вас, д’Эртуа. Вы не так умны и не так красивы, как это прекрасное животное, и приучить вас только к одному углу точно не получилось бы. Он так явно намекал на то, что, распуская слухи д’Эртуа гадит кому ни попадя, что соглядатаи, которые были немного наслышаны о мушкетере и случившейся с ним недавно дуэли, рассмеялись шутке Арамиса. Даже черный кот в руках наглеца, казалось, ухмыльнулся. Это, конечно, не понравилось д’Эртуа — кто же любит, когда над ним потешаются? — и он насупился: — Вы много на себя берете, Арамис. В отсутствие-то своего защитника… — Вы угрожаете мне? — снова решив проигнорировать последнюю фразу, переспросил его собеседник, — Чем же? Дуэлью? Извольте, я готов с вами сразиться, — и он похлопал по эфесу своей шпаги, как всегда прикрепленной к его поясу. Д’Эртуа, воспользовавшись стратегией своего противника, не обратил на его слова никакого внимания: — Странно, что он исчез так вдруг, именно когда я объявился в Париже — вам так не кажется? — и он снова театрально повел бровью — специально для молодых мушкетеров — кто-то из них даже кивнул на обращённые публике слова. Арамис, краснея от гнева, и с заметным усилием удерживая у груди рвущегося из его рук кота, смотрел на Франсуа исподлобья: — Вы смеете называть Атоса трусом? — Я смею замечать совпадения, мой дорогой, — снисходительно улыбнулся д’Эртуа. — А я смею вызвать вас на дуэль за оскорбление моего друга! И Арамис приосанился, выпятил грудь и, встряхнув золотыми волосами гордо и высокомерно поднял подбородок, являя свой решительный и в то же время прекрасный лик (слегка подпорченный кровавой царапиной) и ярко голубые глаза восхищённому этой обворожительной картиной сопернику. Тот шумно вздохнул, милостиво улыбнулся и покачал головой: — Я против дуэлей, они запрещены. — Но разве вы не собирались вызвать Атоса на дуэль? — удивлённо отозвался Арамис, прижимая к груди кота, — Чтобы поквитаться с ним за ваш разбитый нос и раненную руку, которые, — он с сомнением присмотрелся к забинтованной конечности д’Эртуа, — судя по вашему здоровому виду, уже не беспокоят вас, так как травмы оказались не столь серьезными..? — О, он действительно проткнул мне руку самым бесчестным образом — уже тогда, когда наш бой был окончен. Кот в руках Арамиса зашипел и в очередной раз рванулся из объятий к д’Эртуа — явно, чтобы расцарапать тому лицо, но мушкетер, что держал его перехватил животное раньше, чем тот сумел выскользнуть, и принялся гладить его голову между треугольных ушек с нажимом, призванным успокоить ощетинившегося питомца. Д'Эртуа насмешливо поинтересовался: — Что же вы не спросите, как так вышло, что ваш благородный Атос поступил как какой-нибудь злодей? — Я не верю вам, — равнодушно отозвался Арамис, — и никто не поверит. Атос не стал бы так поступать. Я скорее поверю, что вы это сделали — напали на него, когда бой был окончен и попытались предательски ранить в спину… — Ах так! — прервал его дерзкие рассуждения покрасневший от гнева Франсуа и стал наступать на него, недвусмысленно хватаясь за эфес своей шпаги. Красивые серые глаза его метали искры, но Арамис не испугался их угрозы. Вместо этого он отзеркалил выражение лица своего противника: — Да, д’Эртуа, именно так! — и усмехнулся, саркастически выгнув бровь, — Что теперь, вызовете меня на дуэль? В отличие от д’Эртуа насмешливое выражение — как и любое другое — шло лицу Арамиса, подчёркивая его миловидные черты: с позиции красоты Арамис вытянул счастливый билет и потому пользовался им повсеместно. Вот и теперь, вместо того, чтобы озлобиться ещё больше, д’Эртуа, залюбовавшись им, вдруг присмирел, глаза его потеплели и на лице появилась улыбка. Он выпустил эфес и отнял руку от шпаги. — Нет, для вас у меня есть другое предложение… Чтобы озвучить его им нужно переговорить с глазу на глаз, без свидетелей, — так сказал мушкетер и снова покосился на соглядатаев, которые тут же сделали независимый вид, будто реплика подразумевала не их, а кого-то другого. Арамис похолодел, когда почувствовал забинтованную руку д’Эртуа нежно опустившиеся на его плечо, сжавшее его и затем приобнявшее – и Арамис с силой прикусил губу, из которой, ещё совершенно незажившей, тотчас же выступила кровь, мгновенно заполняя рот своим угрожающим вкусом... Воспользовавшись его замешательством, черный кот, точно объявляя о начале войны, яростно мяукнул, рванулся по груди Арамиса к руке ненавистного человека и в два счета вцепился острыми зубами в забинтованные пальцы — д’Эртуа взвыл от дикой боли, выпустил плечо мушкетера и в панике стал отбиваться — вернее пытаться отбиваться — кот кусался немилосердно, и если бы не опомнившийся Арамис, вряд ли бы Франсуа отделался так просто — животное буквально сходило с ума от ненависти. — Мой кот пойдет с нами, — категорично заявил потом Арамис, не делая ни попытки извиниться за поведение своего питомца, которого едва усмирил, — или мы с вами говорим здесь при всех. С бесстрастным выражением лица он демонстративно стал гладить кота между ушками, пока тот прижимал их к голове и угрожающе шипел на д’Эртуа. Франсуа поморщился, бессознательно ощупывая покусанную конечность. Весь его вид говорил, что говорить наедине с Арамисом, которого охраняет дикое как этот кот создание ему хочется не более, чем совсем. Но тон златовласого мушкетера был такой безаппеляционный, что выбора у него, похоже, не оставалось. — Ладно. Арамис снисходительно улыбнулся и после короткого обсуждения места их аудиенции, двинулся к особняку де Тревиля. Ему предстояло говорить с д’Эртуа практически тет-а-тет — не считая, конечно, присутствия Атоса, ради спасения которого все и затевалось: он намеревался какой-нибудь хитростью принудить д’Эртуа поцеловать ненавидящее его животное и расколдовать своего друга. Как именно он это сделает, Арамис пока не знал. Ровно как и то, откуда ему взять костюм, чтобы одеть Атоса, когда тот обернется человеком — точно таким же голым, каким при превращении оказался Этьен д’Элсьи...