Сердечные дела

Дарси действительно вышла из-под контроля. На месте доброго доктора она бы сказала ей, куда идти. Помимо того, что она была противной и жестокой, она практически изнасиловала бедную женщину своими глазами. Она сожалела об этом, но уход Джерри поверг ее в панику, и в эти дни ее глаза и язык были единственным оружием, которым она могла воспользоваться, когда чувствовала угрозу. Но хотя это было правдой, что она чувствовала угрозу, это было также правдой, что она находила доктора неотразимой. Намного выше ее собственных пяти футов девяти дюймов*, с длинным худощавым телом, полной грудью, светлыми волосами до плеч, великолепными зелеными глазами, кожей цвета слоновой кости и чувственными губами — она была прекрасна. И от нее пахло сексуально — немного пота, немного цитрусовых, немного мускуса, немного розмарина и древесные нотки. Милая докторша, казалось, не была огорчена ее сквернословием и необузданной агрессией, ее румянец свидетельствовал о том, что она ответила на сексуальное удовлетворение. Конечно, вполне возможно, что она почувствовала себя оскорбленной, а не польщенной, и это мог быть гневный румянец. Но разве не было бы здорово, если бы она была лесбиянкой? Но если отбросить похоть и секс, доктор казалась доброй, сострадательной и заботливой. Было бы неплохо, если бы доктор Трапани позаботилась обо мне. То, что доктор сказала о сердечном приступе или инсульте, было страшно. Обширный сердечный приступ убил ее отца без предупреждения. Сейчас она была несчастна, полна гнева и жалости к себе, но она не хотела умирать или, что еще хуже, терять способность говорить или ходить, или что-либо из того, что, как предупреждала доктор Трапани, могло произойти из-за ее буйного нрава. Когда она успела так разозлиться? Она не думала о себе таким образом, но, возможно, она вспоминала молодую, счастливую Дарси, ту, которая была влюблена и у которой было светлое будущее, где все было возможно. Если честно, ее жизнь была сплошным разочарованием. Сложная, интересная, значимая работа, к которой она стремилась, ускользала от нее, как и прочные, любящие отношения. Ее смущали неудачи, и она прятала горечь, которую испытывала, за приветливым, веселым фасадом. И откуда взялась эта нецензурная брань? Конечно, она знала эти слова, иногда использовала их, но этот яростный поток ненависти и грубых ругательств удивил даже ее. Казалось, когда ее ярость взорвалась, она вытекла из нее, как лава из вулкана. Дарси ожидала большего от своих друзей, гораздо большего. И то, что ее бросил внутренний круг, который она считала своей семьей, и оставил на попечение женщины, с которой она собиралась расстаться, когда произошел несчастный случай, довело ее до края. Зверь вырвался на свободу. Если ее друзьям было все равно, почему платным медсестрам и помощникам должно быть наплевать на Дарси Сильвер, особенно когда она обращалась с ними как с дерьмом? Или врачи? Если она хочет, чтобы этот милый доктор остался, ей придется надеть на зверя ошейник. Ей было больно, одиноко и страшно, поэтому она вываливала весь свой гнев и разочарование на любого, кто осмеливался приблизиться. Она не могла винить Джерри за то, что она ушла. Удивительно, что она продержалась так долго. Хватит жалости к себе. Несмотря на то, что у нее не было друзей, несмотря на то, что она была неудачницей, Дарси хотела жить. Она была дисциплинированной. Она могла контролировать себя. От этого зависела ее жизнь.