Ad Vitam. Безумный Шляпник

Джефферсон… бывший Джефферсон, ибо старое прозвище, почти ставшее именем, отвалилось, как корочка с разбитого колена, а настоящее пока не вспомнилось или не пришло, вытянулся навзничь в лёгкой, как осенний ивовый лист, лодке, закинув руки за голову, и смотрел в глубокое, голубое с лёгким намёком на лиловый небо, на проплывающие над лодкой цветущие кроны всех возможных цветов, осыпающие лодку, воду, его самого лепестками, на стаи проносящихся в вышине птиц. Он не правил лодкой. Пусть здешние течения несут его куда угодно. Так нужно. Так будет правильно. Трое суток он проспал с компрессом на шее, просыпаясь каждые четыре часа, чтобы выпить стакан живого зелёного золота. Его будили попеременно все: Грен и Туу-Тикки, Соня и Баки, даже Грейс. Проснулся он… другим. Живым настолько, что он и не помнил, когда бы таким вот живым. Не болела голова, не ломило спину, дышалось свободно и легко. Когда он выбрался из-под одеяла и подошёл к зеркалу, то увидел, что шрама не осталось. Совсем. Как и бороды с усами, и волос на теле. Зато волосы на голове спадали на плечи вольными локонами, и синее стали глаза. Он не то чтобы исхудал, но истончился. Слишком тяжелая, слишком приземлённая человеческая пища, сделавшая его щёки округлыми, а бока и живот мягкими, теперь не оставила по себе следов. Он стал лёгким, поджарым, подвижным, как… когда-то? Он всё еще не помнил. Сутки или двое он провёл с Грейс, гуляя по холму, спускаясь тайной тропой к океану, играя с ней, лакомясь фруктами и ягодами в саду, участвуя в невероятно серьёзных пятичасовых чаепитиях — и откуда в голову Грейс забрела эта идея, про чаепития? Но его неостановимо тянуло куда-то, куда — он и сам не знал. Музыка греновой арфы ненадолго унимала эту тягу, но не мог же Грен играть день и ночь без отдыха. Он до отчаяния не хотел покидать Грейс и в то же время чувствовал, что ему просто необходимо… что-то. Уложив дочь и почитав ей перед сном сказку про странных белых округлых существ, добрых и мирных, он спустился в гостиную и сел на шкуры у камина. Уже стемнело, потолочный свет погас. Лишь языки огня освещали небольшой кусочек пространства. — Томишься? — спросил Грен, подошедший совершенно бесшумно. Он повернул голову, ловя отблески пламени в огромных глазах туатта и на его украшениях. — Да. И по-прежнему ничего не помню. Грен сел рядом, так, что руку протяни — и коснёшься. — Есть место… родина моего отца. Я там учился и просто жил. Туда ухожу линять. Ллимаэс. Один из исконных миров высоких фейри. Он кивнул. — У тебя линька, — продолжил Грен. — В Лиимаэсе шесть суток проходят за одни здешние. И даже если тебе понадобится задержаться, с Грейс всё будет в порядке. Мы и присмотрим, и займём её, и объясним. — Может, и она со мной? — без уверенности спросил он. — Это твоя линька, не её, — мягко объяснил Грен. — Но я так виноват перед ней! — вырвалось у него. — Много Грейс будет проку, если ты будешь мучаться и страдать? Он тяжело вздохнул. Грен же продолжил: — Вам сейчас и так нелегко придётся: другой мир, другие правила, всё другое. Ты нужен ей сильным, уверенным, цельным. — Я сейчас как пригоршня осколков, — усмехнулся он. — Тут фарфор, там стекло, вот зеркало, турмалин, хрусталь, яшма, кремень, сланец, фаянс… всё, что угодно. — Есть такая техника у японцев, — начал рассказывать Грен. — Кинцуги. Когда разбитая чашка, пусть простенькая, но много значащая, склеивается золотым лаком. Она не становится новой, но там, где были острые края и пригоршня осколков, становится золото и память о пережитом. Для живых душ лучший золотой лак — это любовь. В первую очередь к себе. Уже после — к другим. Потому что если в тебе нет любви, принятия, заботы о себе — чем тебе любить другого? Как принимать? Откуда черпать силы, чтобы заботиться, поддерживать и беречь? Некоторое время он молчал, впитывая сказанное. Потом повернулся к Грену и спросил: — Думаешь, эта твоя волшебная страна с нездешним временем меня исцелит? — По опыту могу тебе сказать, что она исцеляет любого, в ком есть хоть капля старшей крови, — кивнул Грен. Он вздохнул. Погладил по шёлковой шерсти сунувшую голову ему под ладонь собаку. И попросил: — Проводи меня туда. Идти оказалось недалеко — до зеркала. И сквозь него. В Ллимаэсе разливался розовато-лиловый рассвет, и узкая золотистая лодка с одним веслом ждала у берега крохотного островка, где только и помещалось, что исполинское дерево с огромным дуплом у корней, где висел гамак да зеркало в человеческий рост. Грен вручил ему нож в кожаных ножнах и сказал: — Поймёшь, что пора возвращаться — позови меня. Он только кивнул и спустился в лодку по замшелым каменным ступеням, ощущая прохладную мягкость мха под босыми ногами. …И теперь он плыл неизвестно куда, глядя в небо, и совершенно не торопился…