Откровения

      Черничный кусочек торта с кучей крема, который Изуку ковыряет минут так пять, выглядит аппетитно. Наверное. Его от одного вида тошнит, от одной мысли о явно масленном жирном креме, от одного осознания, что это — еда. Что у неё есть вкус. Что это нужно съесть. Он болезненно прикусывает губу и в панике сглатывает, подтаскивает к себе чашку с крепким чёрным чаем. Чтобы побыстрее смыть мысли о еде, чтобы побыстрее убрать фантомный мерзкий привкус изо рта. По хорошему, ещё чего-нибудь кислого съесть. Клюква и лимон в таких случаях — лучшие для него друзья.       Такое не в первый раз. Можно и привыкнуть.       — Деку-кун, ты в порядке? — Очако взволнованно слегка перегибается через стол, впивается ручками в его угол. Изуку сглатывает и утирает рот рукавом. Незачем ей знать о его проблемах, мало-ли, подумает ещё что он лишь дурачится, чтобы внимание привлечь. Так много людей делают, слишком много сейчас. Поэтому лучше молчать. Молчать и улыбаться Изуку, помни.       — Да-да! — широко улыбается он. — Я подавился, извини, — инстинктивно машет руками перед лицом. Глупая привычка! Прямо как и под нос себе бормотать. Пора избавляться, давно пора. Очако присаживается обратно, наконец отклоняется подальше.       — Тебе не стоит извиняться, — она будто задумчиво слегка хмурит брови, явно невольно.       — Это привычка, — жмёт плечами Мидория, стараясь не смотреть на кусочек торта. — Извини, — смеются они оба, потому что ситуация действительно комичная. С Ураракой почти легко, почти весело, почти хорошо.       Девушка пригласила его гулять неожиданно, как-то слишком внезапно. Изуку вообще не думал, что они хоть когда-нибудь пообщаются вне школы. В классе, на уроках — да, без проблем, но вот вне. Будто и говорить не о чем, будто общих тем нет. И, к слову, да, Изуку стыдно, что он успешно пропускает мимо ушей болтовню — пускай и наверное, невероятно интересную болтовню! — Урараки. С Очако конечно легко, просто. Можно шутить, не стесняясь смеяться, и без опаски прятать руки в широких длинных рукавах — всё равно не заметит. Но вот ощущается всё равно как-то не так. Прямо как и с остальными людьми, некое чувство скованности присутствует, мешает. Изуку не уверен, что даже через годы общения сможет поговорить с ней о чём-то действительно серьезном, о своих проблемах, к примеру. Ему жаль, что он так думает, но он уверен, что она не поймёт, или, что ещё хуже, поймёт не так.       А ещё Изуку не может не винить себя за то, что ему гораздо интереснее с Шигараки Томурой, чем с Очако. Он, кажется, отвратителен. И проблема, что у него нет настоящих, близких-близких друзей не в других людях, а в нём самом.       Он даже их с Томурой друзьями назвать не может. Или может. Он, честно говоря, не уверен. С Шигараки приятно говорить, пускай тот, гад, и вставляет свои ехидные комментарии. С Шигараки приятно сидеть в тишине, прерываемой только тихим, совсем невнятным шумом с улицы. А ещё с Томурой просто приятно находиться рядом, говорить правду, не ждать того, что это окажется не к месту. Это, кажется, называется дружбой, нет?       А ещё Томуру хочется обнять, поговорить по-душам, понять его проблемы, может, поддержать хоть как-то. Поговорить о его мотивах. Просто поговорить. Подольше, чем те пару часов, что они успели за те два дня, перед тем, как Изуку нужно было уходить. С Томурой просто хотелось побыть подольше, и Изуку, честно говоря, сам не знал, почему. Дыхание перехватывало как-то слишком приятно, голова покруживалась так же, да и сердце в какие-то моменты билось как-то слишком гулко. Наверное, у всех так. Поэтому кажется люди дружат. Ради этих ощущений, ради понимания того, что есть люди, что понимают тебя.       Изуку задумчиво покручивает чашку в руке.       — Послушай, — неловко прерывает он обильно жестекулирующую и, вероятно, рассказывающую что-то, Урараку. Непонятно откуда взявшийся вопрос вертится на языке, и, Ками, у кого ещё его спрашивать, как не у Урараки. —Тебе когда-нибудь кто-нибудь нравился? — заинтересованно моргает он.       Очако строит удивлённое личико, в глазах её проскальзывает понимание вопроса. Изуку слегка видит как, спрятанные под каштановым каре, уши вспыхивают ярко-алым, прямо как в мультфильмах. Девушка приоткрывает рот намереваясь что-то ответить, накручивает прядку волос на палец. Изуку и впрямь не уверен, от чего она так реагирует. Может быть, спрашивать такое некорректно?       — Нет, Ками, забудь, — тушуется он, и вновь утыкается взглядом в полупустую чашку чая. Жидкость в ней мерно покручивается в небольшом водовороте. — Нет, подожди, — вздыхает он, и, вновь, на всё ещё красную, и необычно молчаливую, Урараку взгляд поднимает. — Я имею ввиду. Забудь о том вопросе, он крайне. Дурацкий? — девушка нервно хихикает.       — Нет, это нормально, — отмахивается она. — Просто, я думаю, неожиданно.       — Да, прости, просто я, — слова даже в его голове глупо звучат, и он мысленно прикладывается головой об стол пару раз. Так, на всякий случай. — Как ты понимаешь, что человек тебе нравится. Я имею ввиду, — мнётся он. — Разве это чем-то отличается от дружеской любви?       Урарака, кажется, задумывается всерьёз. Округлое личико донельзя серьёзное, даже мило, даже приятно, что она воспринимает вопрос всерьёз. Изуку важно знать, но это «важно знать» ни с чем не связано, просто так. Девушка выписывает что-то пальцем на лакированной поверхности стола, постукивает по ней же ноготком.       — Различия, конечно же, есть, — начинает она. — Я не уверена, правда, это скорее нужно. Почувствовать? — вопросительности в интонации больше, чем уверенности. — Обычно, ты хочешь остаться с человеком которого любишь, который тебе нравится, дольше, и. Знаешь, это правда очень-очень тяжело объяснить. Просто, ты можешь чувствовать себя счастливым даже находясь рядом с этим человеком, ты можешь радоваться его счастью, и искренне переживать за неудачу. Мне, к примеру, — Очако перескакивает на слова о себе незаметно, скорее всего, даже для самой нее. Но Изуку не винит, речь, кажется, звучит действительно проникновенно. Может быть, ей действительно кто-то нравится? Может он вывел неприятную для неё тему? В любом случае, ему заранее жаль. — Всегда хотелось узнать, что думает этот человек, что им движет, узнать его настоящие мысли, эмоции, чувства. Просто поболтать, понимаешь? Я всегда чувствую себя комфортно рядом с ним, даже когда глупо себя веду. Это действительно.       — Сложно, — кивает Изуку. — Прости, это, наверное, не то, о чем стоит говорить, — Урарака ещё пару раз извиняется за скомканость речи, а потом незаметно переходит к прежнему разговору. Даёт Изуку в очередной раз убедиться, что разговаривать с другими по-душам — отвратительно, и явно не его. Даёт Изуку ещё раз понять, что он хочет подружиться с Томурой.       Ещё через пару минут Очако вспоминает о цели прихода, поспешно доедает какое-то вишнёвое приторно-сладкое пирожное, и заплатив вытаскивает его из небольшой уютной кафешки. В торговый центр, они к слову, пришли не просто погулять, да поболтать, нет, отнюдь. Пришли они за невероятно-важными-покупками к Летнему лагерю, поскольку он, похоже, невероятно знаменательное событие. Для всех, по-крайней мере, кроме Изуку. Урарака заявила, что время нужно экономить, вот и кинула его одного посреди торгового центра, решив, что ему тоже нужно что-то приобрести, и предложив встретится после. Мило.       Что ему нужно — Изуку не знал от слова совсем.       А ещё, он совершенно не был готов к тому, что чья-то рука приземлится ему на плечо. Личные границы, нет, не слышали?       Стадия негодования проходит почти сразу же, как он оборачивается.       — Ой, — глупо моргает он. Дыхание вновь как-то не так перехватывает. Торговые центры у нас теперь желания исполняют? Изуку рад. Правда рад. Действительно, невероятно и очень сильно, пускай и сам не знает, почему. — Привет, — добавляет спохватившись.       — Долговато думаешь, — нагло фыркают ему в ответ. Томура неловко оглядывается по сторонам, будто на наличие людей поблизости проверяет. — Привет, — бросает сухо, но Изуку, пожалуй удивлен и такому. Рад даже этому.       — Что ты тут делаешь? — спохватившись, оглядывается по сторонам, Изуку. Рука Томуры всё также на плече. — Тебя не поймают?       — Боишься подпортить репутацию? — хмыкает Томура и резко, будто напугано, отдергивает руку подольше. — Меня никогда не палили, не спалят и сегодня, — под капюшоном Изуку не видит, но тот явно глаза закатывает.       — Так что ты здесь делаешь? — заинтересованно хлопает глазками.       — Какое нежелание меня видеть, — морщит нос он. Шутливо или нет, непонятно.       — Я не это. Я не об этом! — испуганно машет руками. С Шигараки нужно быть аккуратнее, чтобы не поссориться окончательно, не сорваться в драку, вместо очередного разговора. Не перейти грань. Ведь, с Шигараки Томурой он ходит по острию ножа, почти буквально.       — Не кипишуй, — складывает руки на груди собеседник. — Запарный ты, странный, — заявляет он, и вновь по сторонам оглядывается. — А здесь я за лимитированным фигурками Всемогущего, неясно что-ли? Каждый месяц за ними хожу, — Шигараки говорит так уверенно, что Изуку аж рот от удивления приоткрывает. Шигараки? За фигурками Всемогущего? Серьезно? Чего ещё Изуку не знает об этом мире?       — Серьёзно? — восторженно сверкает глазами Изуку и слегка ближе подходит, заглядывая в чужие, спрятанные под капюшоном, глаза. Томура усмехается и рукой от него отмахивается, как от надоедливой мухи.       — Нет конечно, я же не идиот, — Изуку обиженно хмурит брови и хмыкнув, складывает руки на груди. Томура — злодей настоящий. Садист! — Ками, как с вами всеми сложно, — цыкает почти злостно. — Прекращай хрень с обидами.       — Не обижался я, — фыркает Изуку, вскидывая нос. Ещё чего! Обижаться еще на всяких. — К слову, о фигурках с Всемогущим, — он ухмыляется как-то очень по-Томуровски. — Пойдёшь со мной их смотреть, — он хихикает действительно радостно. На лицо сама тянется какая-то действительно глуповатая улыбка. Изуку не знает почему, и что с ним не так, но ему чертовски весело, и до чёртиков нравится прогулка, которая до жути бесила пару минут назад.       — С какой ещё стати? — Томура скалит зубы злобно, но всё равно идёт рядом с, успевшим скрыться в толпе, Изуку. Будто хочет действительно.       — Не знаю, — честно жмёт плечами. — Потому что, мне, наверное, невероятно скучно одному? — мягко улыбается вырвавшейся правде. С Шигараки Томурой, почему-то, всегда так.       — Херня полная, — через несколько минут заявляет стоящий за спиной Томура. — Покраска отстой, дизайн хуйня, все фигурки почти одинаковые, за исключением поз, — чеканит он пальцем указывая на стенд с фигурками. — Только идиоты тратиться будут на подобное, — злобно и недовольно морщит нос. Несколько стоящих слишком близко, и слышащих слишком много, людей злостно вскидываются. Изуку, к слову, тоже не прочь. Потому что половины из стоящих здесь фигурок у него нет, и копить на них он будет ещё долго, а некоторые злодеи, видите ли, заявляют, что фигурки — херня.       — Нет, посмотри поближе, разные они! — шикает Изуку и манит отчаянно закатывающего глаза, Шигараки за собой. Ками, ну не за руку же его брать, да за собой тащить. Пусть сам идёт.       — Ну-ну, — саркастично тянет Томура и тянет свои ручёнки к полке. Неужели заинтересовался?       Надежды Изуку рушатся также быстро, как и появляются. Шигараки хватает коробку с фигуркой всеми пятью пальцами.       — Томура! — а вскрикивает Изуку, когда его за руку вытаскивают из толпы, а потом и из магазина. Быстро-быстро, чтобы никто ничего не понял, не заметил.       — Не хочешь, чтобы нас поймали, по имени меня хоть не зови, — фыркает как-то чересчур довольно, на губах у него мелькает лёгкая, какая-то по-детски наивная, и счастливая, улыбка. Как у совершившего маленькую пакость ребёнка. Изуку даже упрекать его никак не хочется. Видеть счастливого Томуру необычно, на удивление приятно. Изуку определенно не знает, почему. — Быстрее пошли, если не хочешь платить за, павшую в неравном бою, бесполезицу, — старший оборачивается и показывает магазину с фигурками язык, ехидничает.       — Пойдём, — радостно щурит глаза в улыбке Изуку. Он рад, что у них вновь есть шанс побыть вместе. А ещё Томура кажется впервые словами пригласил его к себе, а не просто молча, как-то мысленно пойти с ним предложил. «Прости, я ушёл пораньше. Маме нужна какая-то помощь, ещё раз прости, что не дождался тебя: ((» — коротко печатает, позабытой в торговом центре, Урараке. «Мам, прости, что так неожиданно, но ты не против, если я останусь на ночь у друга?» — уточняет сообщением у матери. Томура же разрешит остаться у него? Поговорить подольше, может просто посидеть вместе? Даже если в тишине! Изуку, честно говоря, не против того, чтобы ещё раз посмотреть за тем, как тот играет. Это весело, даже смешно.       — У тебя тут прохладнее, чем на улице, — ёжится младший, параллельно стаскивая с ног красные, в точности такие же как у Томуры, кеды. Подобная схожесть заставляет невольно улыбнуться. Его, в последнее время, слишком много вещей заставляет улыбаться. Особенно вещей, связанных с Томурой. Это, кажется, странно. Они ведь враги, кажется.       — Это всё мой могильный образ, — слишком серьёзно говорит Шигараки, скидывая капюшон с головы. Ранее незаметные алые царапины на лице бросаются в глаза. Изуку жаль, почти физически больно. Истязать себя — не лучший выход. И он тоже это знает.       — Возможно дело именно в нем, — прыскает Изуку. — В любом случае, это лучше, чем жара, — жмёт плечами он и топает в сторону гостиной. Кажется, он начинает запоминать где какие комнаты находятся.       — Фу, жара, — морщит нос Томура и плюхается на скрипучий диван. — Что за моральный урод придумал лето?       — Мне провести тебе краткий осведомительный курс? — мягко смеётся Изуку, пристраивается рядом, не так развязанно, как хозяин квартиры, но, всё же, спокойнее, чем в прошлый раз.       — Нет уж, увольте, — вновь отмахивается.       — К слову, — беззвучно щёлкает пальцами Изуку, всё же решаясь уточнить. Мало ли, он позволяет себе слишком много. Может быть, ему нельзя. Может быть, Томура вообще против того, чтобы он был тут? — Я написал маме, что останусь на ночь у друга, — старший на секунду распахивает красные глаза в удивлении, прямо на слове «друг». Изуку тоже удивлён, и, пожалуй, ему стоит извиниться перед Томурой. Они — не друзья. Точно. — Ты.?       — Оставайся, че делать то, — звучит как-то потерянно, ни капли не раздражённо. Согласие отдаётся теплом в груди. — Расскажи мне, надоедливая мелочь, на чём заканчиваются твои способности в готовке? — запрокидывает голову.       — На жареном хлебе и лапше быстрого приготовления, я предполагаю? — вопросительно поджимает губы.       — Великолепно, — кивает своим мыслям Шигараки. — Мои короче на один пункт. Так что, поздравляю с новой должностью человека-что-пойдет-искать-сублимированную-хрень-на-кухне, — торжественно пару раз хлопает в ладоши. Изуку подмечает, это всего на полсекунды, видит лишь краем глаза, но точно замечает, как нервно у Томуры трясутся руки, чуть ли не изламываются пальцы. Тянутся к собственному запястью, лицу, шее. Как тот машинально губы прикусывает. Изуку жаль.       — Хорошо, — кивает согласно. Если Томуре нужно остаться одному, его стоит оставить. Раз так нужно. В любом случае, приятно, аж до сбившегося дыхания, что Томура не выгоняет, даже вежливо просит отойти, не прямо.       Когда Изуку выходит из гостиной, краем уха улавливает хлопок балконной двери. Кажется, у них обоих проблемы. Слишком большие проблемы, и слишком мало людей, с которыми можно поговорить.       У Шигараки на кухне действительно целая коллекция всякого-разного быстрого приготовления, и Изуку в глубине души действительно начинает беспокоиться. Как Томура жил всё это время? С кем, как, почему? Как он вырос, почему вообще стал тем, кем является. Все эти вопросы отдаются неприятным пощипыванием от подступающих слез несправедливости. Почему некоторым людям дорога так легко в героику и хорошую жизнь открыта, а у некоторых есть куча психологических проблем и нестабильная жизнь.       Почему всё вообще так, как есть? Почему люди не могут начать понимать и принимать друг друга. Выслушивать, поддерживать. Просто разговаривать.       Изуку мотает головой. Думать о подобном не время. Ему не стоит размышлять. Это к слишком многому, к нежеланию жить, от того, что он так и не определился со своей жизнью, например.       Пластиковый стаканчик, с какой-то лапшой быстрого приготовления, обжигает руку, и Изуку побыстрее проскальзывает на балкон вслед за Томурой. Тот как-то испуганно отворачивается, стряхивает пепел с сигареты на улицу. Изуку успевает заметить разодранный, чуть ли не в мясо, лоб.       Ему жаль.       — Вот, держи, — протягивает стаканчик в чужие руки. Томура благодарно кивает. — Послушай, — Мидория сглатывает противный, застрявший в горле, ком. Ему обидно, почти больно, но уточнить нужно. Он просто обязан. — Если хочешь, я уйду, правда. Прости, — на глаза невольно наворачиваются слезы. Томура не видит, и Изуку очень надеется, что его голос не дрожит. Грёбаный переходный возраст, всё он виноват.       — Если бы я хотел, чтобы ты ушёл, — выдыхает в тёмное небо облачко едкого дыма. — Я бы просто выгнал тебя, не находишь? — младший утирает лицо. Дурацкие слезы. Что сказать он не находит, поэтому лишь кивает отрывисто. — Будешь? — любезно уточняет старший, в пальцах протягивая тлеющую сигарету. Краем глаза, Мидория подмечает, как тот лоб прядками волос прикрывает, будто стыдится.       — Ну уж нет, — гордо вскидывает нос он. — Наносит вред организму, между прочим.       — Кто бы говорил о нанесении вреда организму, — у Изуку сердце уходит в пятки. Он испуганно косит взгляд на Томуру, инстинктивно прячет руки поглубже в рукава, строит спокойное лицо, зажимается. Томура Шигараки не может знать. — Оу, — злодей лёгким движением тушит сотлевшую, почти до самого фильтра, сигарету о бортик балкона. — Я не знал, просто предположил, — дерьмово. Кажется, он выдал себя сам. Это стыднее, чем он себе представлял. Это кажется действительно до чёртиков неловким, неправильным.       Томура подставляет руку ладонью вверх, а Изуку послушно, как-то завороженно, вкладывает в нее свою. Смыкаются на его запястье не все пять пальцев.       — Негоже будущим героям, которых даже Стейн признал, — Шигараки слегка задирает рукав его кофты, обводит видные на этом участке кожи белёсые тонкие шрамики.       — Я, — Изуку поджимает губы, невольно подмечая, как легко и невесомо Томура оглаживает его запястье. — Я уже давно не делаю этого, правда, — и воровато взгляд отводит.       — Верю, — его палец натыкается на, ещё незаживший порез, что ранее был так хорошо спрятан под рукавом. — Верю, — повторяет одними губами и отдергивает руку. Игнорировать проблему лучше всего. Изуку тоже всегда так делает. Так проще. — Гулял с той милой девицей? — переводит тему на относительно нейтральную.       — Ураракой? — дожидается кивка. — Да.       — Невежливо бросать девушек на прогулках, — хрипло хмыкает он и заходится громким кашлем.       — Я написал ей, — зевок сдержать не удаётся. — Этого, наверное, достаточно.       — Не понимаешь ты ничего в женской психологии, — фыркает Шигараки насмешливо.       — А ты?       — И я, — честно вздыхает. — Есть в моём окружении одна. Хуже, чем всё моё остальное окружение вместе взятое, серьезно, — Изуку кивает, подавляя зевок. С окружением Томуры, он, слава богу, не знаком, но верит ему охотно. — Если ты хочешь спать, я могу любезно пожертвовать тебе диван, — приподнимает бровь, слегка поворачиваясь на него.       — Нет-нет, — легонько отмахивается Изуку. — Всё в порядке.       — Как хочешь, но лично я, иду спать, и если ты тоже пойдёшь спать сейчас, у тебя есть шанс на то, что я отдам тебе плед, — подхватывает стаканчик с недоеденной лапшой, и зачем-то уточняет: — Вставать рано. А тебе уходить рано.       Мидория понимает и кивает.       — Тогда я жду свой плед, — усмехается он, закрывая за ними балконную дверь. Томура скрывается в дверном проёме, а через пару минут на голову Изуку прилетает плед, накрывая его с головой, и заставляя испуганно вскрикнуть. Шигараки, гад, смеётся.       Смеётся слишком красиво, смех его мёдом в уши льётся, заставляет завороженно застыть. Он хоть раз слышал до этого, чтобы Томура смеялся?       — Ночи, — кратко бросает Шигараки и вновь скрывается из виду.       В гостиную к Томуре, от чего-то, даже уличные фонари не попадают. Всепоглощающая тьма клубится в углах, смотрит на него своими чернющими глазами, пугает, так и намеревается съесть, поглотить. Когда Томура рядом, она расступается, будто боится. Но сейчас, когда Изуку один, он чуть ли не слышит злые шепотки демонят из углов. Кажется, он всё-таки не перестал бояться темноты. Плохо.       Томуру беспокоить не хочется, да и глупо как-то, что он, взрослый парень, боится спать в незнакомых и тёмных местах. Глупости какие! Но выбора особо у него нет. Страшно.       — Эй, Томура? — громким шёпотом спрашивает он, заглядывая в чужую комнату, и заранее упрекая себя за невежливость.       — М? — недовольно отзывается застывший с телефоном в руках, Лидер. — Ты как-то громко спишь, — колко комментирует.       — Извини, — Изуку оглядывается, за спиной его клубится демоническая тень. Он проскальзывает в комнату к Томуре пугливо закрывая за собой дверь. — Просто, — он ищет фразу, которая прозвучит не так глупо. Фразы такой, увы нет. — Я могу поспать здесь? Пожалуйста? Я могу спать на полу, правда! Прости, извини, мне очень жаль, — испуганно мотает головой. Только бы не выгнали, не прогнали.       Шигараки выдыхает тяжело, обдумывает.       — Ладно, только пожалуйста, Ками, не на полу. Он грязнее, чем мысли одного уродца, — шикает раздражёно. Изуку понятливо хихикает, а потом оглядывается по сторонам. Томура же лишь лениво переворачивается, тянется рукой до ящика прикроватной тумбы, Изуку щурится, чтобы понять, что тот достал. «Перчатки! » приходит резкое осознание. — Я всегда в них сплю, — зачем-то приглушенно бормочет Шигараки. — Не подумай, что специально для тебя надеваю.       — Подожди, — поначалу недоуменно моргает. — Где я буду спать тогда? — кажется он приносит кучу неудобств.       — Здесь, — указывает Томура на пустое пространство рядом с собой. Изуку задыхается в приятном удивлении. Он не должен так реагировать, но остановить сорвавшееся на бешеный ритм, сердце, уже не может.       — И я. Эм, не помешаю?       — Диван всегда в твоём распоряжении, — с намёком поднимет брови. Иди мол, если не нравится.       — Спасибо большое, правда, — бормочет неловко отводя взгляд и мостится на краю кровати. Так, чтобы не дай бог вплотную не лечь. Не помешать. — Я. Мне правда жаль.       — Нет, это невозможно, — заявляет Шигараки через пару минут. — Нормально ляг. Я не хочу просыпаться посреди ночи от того, что ты грохнешься на пол.       — Извини, — заикается. Ками, ну а как ещё!       Томура решает эту проблему быстро, оттягивая его от края поближе к себе. Краснеет Изуку действительно нещадно. В темноте, этого, к счастью не видно.       — И одеяло на себя не перетягивай, — заявляют ему в качестве прощального напутствия.       Слишком быстрый пульс отдаёт Изуку в виски. Собственное сердцебиение приглушает все остальные звуки. Сознание плывёт куда-то медленно-медленно, но ощутимо. Рядом с Шигараки, черт возьми, Томурой всегда так.       И Изуку решается.       — Послушай, — мешать старшему засыпать в третий раз неудобно. Но почему бы и нет? — Это наверное странно прозвучит, просто знаешь, я подумал что пока сплю могу откатится на другой край, и знаешь, забрать одеяло себе, и.       — Не мельтеши, — зевает Томура в ответ. — И быстрее говори. Мне, между прочим, вставать в шесть, — недовольно зубы скалит.       — Я, — он запинается в последний раз. Пытается успокоить участившееся дыхание. В его просьбе же нет ничего странного? — Мне можно обнять тебя? Пожалуйста? — он взволнованно губу прикусывает. Томуре может быть противно от такого. Томура может ненавидеть подобное. Томура имеет полное право послать его куда подальше.       — Ты уверен, что хочешь? — слышать подобное странно, но младший не задаётся вопросами, и лишь кивает ожесточённо. Хочет. Очень-очень хочет. — Хорошо.       Ранее быстрое-быстрое дыхание на секунду прерывается. Томура согласился. Правда согласился!       Изуку улыбается благодарно, аккуратно обвивает Томуру руками, устраивает свою голову на его груди, и, в кои-то веки, засыпает без опаски.       Засыпает слишком быстро, чтобы успеть почувствовать, как чужая рука легко ложится ему на талию, притягивая поближе.