Откровения

      Всемогущий пал.       Всё За Одного пал.       Надежды Изуку на нормальную жизнь пали вместе с ними.       Вылезти из комнаты в общежитии теперь казалось невозможным. Чем-то немыслимым. Встретится с бывшим героем номер один казалось таким же. Далёким, недостижимым, невозможным. Теперь Изуку должен, просто обязан, стать героем, новым символом мира, человеком, что сможет вернуть всё на круги своя. Он подписался на это, когда согласился стать преемником Всемогущего, когда перенял его силу, когда поступил в ЮЭЙ. Изуку обязан. Изуку обещал. Обещал не только себе, но и своей матери, своему наставнику, своим знакомым, даже Кацуки Бакуго.       Но сейчас он не мог. Не мог взглянуть в глаза кумиру, не мог вымолвить ни слова. Это он виноват что Всемогущий, Символ мира, пал. Если бы Тошинори не передал силу ему — он бы выстоял дольше. Если бы Изуку проследил за тем, что Кацуки не похитили, этой битвы вообще бы не было. Он виноват во многом. Даже в том, насколько потерянным выглядел Шигараки Томура, когда Все За Одного арестовывали. Изуку не может представить, насколько важен Всё За Одного был для Томуры. Мидория не может представить, как сейчас чувствует себя Томура.       Изуку жаль. Изуку очень жаль. Жаль, до постоянно зареванных, в последние дни, глаз, непроходящей головной боли, и пары новых порезов на ногах. Но сейчас он не может ничего. Хорошо, что у них небольшие каникулы, и выходить никуда не нужно, пускай он, наверное, и обязан. Обязан обговорить с наставником свои тренировки, опасения, обязанности. Он обязан-обязан-обязан.       Но, вместо того, чтобы заняться всем этим, разобраться наконец с новыми обязанностями и делами, он посреди ночи перемахивает через забор, окружающий общежития, и уверенным, быстрым-быстрым шагом, почти бежит к знакомому дому, знакомому адресу. Теперь уже почти хорошо знакомому человеку. Он действительно надеется, что Томура дома, что Томура в порядке, что пустит к себе, что согласится вновь побыть рядом. Изуку сам не знает, почему так хочет поговорить именно с Шигараки, со своим, фактически, всё ещё врагом. Почему отчаянно рвётся именно к нему, а не к поддерживающим одноклассникам, что заметили его состояние. Не знает и то, почему ему не плевать.       Изуку застывает у входной двери, мнётся неуверенно. Его вообще кто-то звал? Кажется, он повёл себя неправильно, придя сюда. Кажется, ему не стоило. Звонка у Томуры нет, поэтому он аккуратно, чтобы пока что ни звука не издать, прикладывает кулак к двери. Стучать не решается. Нужно время, чтобы решиться, чтобы подумать о своих поступках хоть чуть-чуть.       Делает глубокий вдох. Стучит несколько раз, слишком громко в пустом, безжизненном подъезде. Губу прикусывает, когда ему слишком долго не открывают. И верно, его ведь не ждут. Изуку медленно ведёт рукой по двери вниз, отдёргивает её резко, и разворачивается. Ему кажется, пора обратно, в переполненные общежития.       Протяжный скрип двери заставляет его остановиться, застыть, не решаясь даже обернуться, чтобы не развеять эту, будто иллюзорную, ситуацию. Неужели, он пришёл не зря? Изуку всё-таки решается, поворачивается медленно-медленно, сталкивается взглядом с Томурой. Сердце уходит в пятки, застывает, как и он. Шея, руки, лицо, все видимые участки кожи разодраны в кровь, в мясо. Некоторые царапины не зажившие, с ещё не засохшей кровью, выступающей сукровицей. Кажется, события ударили по ним одинаково. Кажется, у Томуры все еще хуже, чем у него.       У Изуку на глаза слёзы наворачиваются, губы в подступающей истерике дрожат. Он разворачивается всем телом, делает несколько быстрых, каких-то отрывистых шагов вперёд, и, игнорируя все личные границы, бросается к Томуре в объятья. Жмётся близко, переходит на тихие всхлипы, утыкается носом в чужое плечо. Изуку не может остановиться, не может прекратить всхлипывать. Изуку не может отпустить Томуру, нет, ни за что. Если отпустит, точно потеряет навсегда, никогда больше не сможет вернуть.       Томура аккуратно устраивает свои руки на его спине, делает пару неловких шагов назад, затаскивает Изуку за собой, обратно в темноту и разруху квартиры.       — Прости, прости, прости, — шепчет Изуку и пальцами слегка комкает домашнюю серую футболку. — Извини, — всхлипывает он и невольно трётся щекой о плечо. Шигараки сталкивается спиной со стеной, тоже посильнее прижимает Мидорию к себе. Изуку стыдно, Изуку жаль, Изуку хочется хоть как-то помочь, поддержать, даже если он не умеет. Это он во всём виноват. Абсолютно во всём виноват только он. Он поднимает голову, смотрит Томуре прямо в испуганные глаза. Сомнение скребет грудную клетку изнутри, обхватывает своими чернющими лапами с длинными когтями. Руки он незаметно перемещает Томуре на плечи, потому что шея у него, наверное, всё ещё болит.       Поцелуи же проявление поддержки, симпатии? Симпатия же может быть и дружеской, верно? Томура же тоже так делал, значит и ему можно, так ведь?       Изуку встаёт на цыпочки, потому что Томура, гад, выше его сантиметров на десять, вопросительно в глаза заглядывает, потому что, хэй, личные границы всё-таки должны существовать. Руки Шигараки в его волосы перемещаются, и тот притягивает Изуку к себе, накрывает его губы своими. Младший краснеет отчаянно, жмурит глаза, пальцами, с острыми коготочками, посильнее в плечи старшего вцепляется, притягивает поближе к себе. Этот поцелуй выходит на голову развязнее, чем все предыдущие, Томура сжимает его губы напористо, слегка, не до крови, прикусывает нижнюю. Мидория на полувыдохе приоткрывает рот, забывается настолько, что позволяет чужому языку проскользнуть в собственный рот, обвести ровные зубы, щеки. Изуку задыхается в собственном стыде, старается, действительно старается, ответить на поцелуй — самый настоящий! — хоть как-то. Томура оттягивает прядки кудрявых волос назад, позволяя оторваться от него на секунду, а затем вновь накрывает губы Изуку своими, возобновляет разврат с языком.       Этот поцелуй Изуку разрывает сам, стыдливо утыкается лбом в злополучное плечо своего врага(?), но не отталкивает, наоборот, жмётся поближе, продолжает обнимать. Это кажется правильным. Они понимают друг друга, у них одни и те же проблемы, особенно теперь, особенно сейчас. Томура отталкивает его резко, неожиданно, почти больно.       — Прости, — Шигараки прячется за собственными руками, вцепляется пальцами в лицо, на несколько шагов назад отступает, что-то с грохотом падает, а Шигараки поспешно скрывается в своей комнате.       Изуку застывает на месте. Кажется, он всё испортил. Опять всё испортил. Уши заполняет белый шум, Мидория приваливается к стене, скатывается по ней вниз, утыкается лицом в колени и вновь всхлипывает, отчаянно пытаясь успокоится. Он отвратителен. Он точно сделал что-то не так. Он мерзок.       — Эй, Изуку, — его сильновато встряхивают за плечи, и подняв голову, он сталкивается с каким-то обеспокоенным Лидером Лиги.       — Я.. — неуверенно тянет. — Всё испортил, да? — он не сдерживается, вновь тянется к Томуре, заключает в лёгкие, почти невесомые, объятия. Старший теряется всего на секунду, потом невесомо укладывает одну, одетую в перчатку, руку на его голову, поглаживает легко, летяще.       — Успокоился? — вздыхает Шигараки. Изуку интенсивно кивает.       — Прости, — в очередной раз тупит взгляд.       — Прекращай хрень с извинениями, — тихо отвечают ему. — Пойдём лучше, — его подхватывают под руку, тащат за собой в сторону кухни. Тусклая, неожиданно загоревшаяся лампочка, бьёт по глазам оранжевым светом. — Чай, кофе, вода? — вопросительно приподнимает бровь слишком-учтивый-Шигараки. — Небось всю воду из организма выревел, — катит глаза. — И так несвязную чушь несёшь всегда, не представляю, что будешь нести, если ещё и голова болеть будет, — Изуку сдавленно хихикает.       — Чай, я думаю, — легко жмёт плечами и на стуле устраивается поудобнее. — Спасибо, правда.       Томура кивает, гремит кружками, ищет что-то в верхних ящиках.       — Держи, — приземляет перед ним вазочку с конфетами. — Личная заначка, не ешь всё, — и вновь спиной поворачивается. Изуку не знает, что с ним не так, но быстрое сердцебиение ощущается чуть ли не в горле, а румянец медленно расползается по щекам. Неужели Томура заботится о нём?       — Кладбищенские? — шутливо спрашивает Изуку, чтобы хоть как-то прийти в себя. Потому что плывущее куда-то сознание — это совсем не хорошо.       — Конечно, — небрежно бросает старший и ставит перед ним горячий чай. — Просто обожаю жрать конфеты с чьих-то могил.       — Ах, вот откуда взялся твой могильный образ, — с сознанием дела кивает и щурит глаза от слишком яркого света.       — Предпочитаешь темноту?       — Наверное, — жмёт плечами. — Просто у тебя обычно темно, вот я и привык, — улыбается мягко. — Томура, послушай, — всё таки переходит к волнующеей его теме. — Как ты? — взволнованно брови изгибает.       — А ты? — вопросом на вопрос.       — Не очень, я думаю, — Изуку быстро прячется за чашкой с чаем.       — Значит, мы похожи, вау, — не воодушевленно тянет Шигараки. — Дерьмово, я чувствую себя дерьмово, Мидория Изуку.       — Угу, — Изуку устраивает подбородок на сложенных на столе руках. — Мне жаль, прости. Я наверное, виноват..       — Ты? — усмехается на грани истерики. — В чем же ты виноват, а, Изуку? — ногу на стул задирает. — Может быть в том, что я кретин? — младший испуганно поднимает взгляд на собеседника. О чем это Томура? — Расскажи мне, Изуку, из-за чего произошло то, что произошло? — Томура перегибается через стол, заправляет несколько выбившихся кудряшек волос за ухо. Изуку наблюдает за этим завороженно, аккуратно ведёт пальцами по местам, что несколько секунд назад касались пальцы Томуры. — Потому что я решил устроить всю эту хуйню с Лагерем, — поджимает уголок губ. — Поэтому, уж подумай, кто и в чем виноват. Если бы я не решил похищать того истеричку-школьника, ничего бы не было.       — Если бы я не позволил его похитить, ничего бы не было, — прикусывает губу. — Если бы я не дал Яойорозу отдать наводку на склад с Ному героям, ничего бы не было.       — Это же твоя работа, наглая мелочь, — усмехается Шигараки. — Геройствовать, — он со скрипом подкатывается ближе вместе со стулом, запускает руку в его волосы, слегка треплет по голове. Изуку прикрывает глаза, легонько улыбается. — У тебя-то чего за трагедия?       — Просто со всем этим, знаешь, навалилось столько всего. Мне даже в глаза Всемогущему посмотреть стыдно, понимаешь, — укладывает голову на руки. — Я даже с ним после того раза не виделся, потому что мне стыдно. Я не сделал многого, я очень разочаровал его. Я не могу рассказать всего, но.. — Томура продолжает легонько поглаживать по голове.       — Всё херово, да? — усмехается Шигараки. — Что-то у нас появления проблем совпадают. Дерьмово.       — Твоя шея, — поднимается Изуку, тянет руку. — Это..       — Забудь, от нервов, — отмахивается безучастно, будто бы это нормально.       — Нельзя относится к этому так, — мотает головой. — Может, у тебя есть что-то, чем перевязать можно, или.. Не знаю..       — Неужели ты и свои перевязываешь? — Изуку испуганно поджимает ноги с кучей мелких порезов.       — Я уже не делаю этого, — упрямо канючит он. Потому что так делают только слабые люди. Потому что это не по-геройски.       — Не ври хотя бы сейчас, — кроет за раздражением, промелькнувшее в голосе, волнение. Томуре Шигараки тоже жаль.       — Всё равно нужно что-то сделать с этим, — возвращается к предыдущей теме Изуку, невесомо ведёт рукой по шее. Так, чтобы больно не было.       — Возможно, — фыркает Томура. — Я привык.       — Ты ведь рос со Все За Одного, да? — Изуку действительно боится задеть ненужную тему, потянуть не за ту струну.       — Не совсем, — мгновенно отводит глаза. — В основном один. Поэтому я, в отличии от некоторых, самостоятелен, — гордо хмыкает. Изуку ответно хихикает.       — Раз самостоятелен, нужно всё же придумать что-то с этим, — и вновь рукой аккуратно проводит по шее.       — Нет, не нужно, — обиженно тянет Томура. Изуку на секунду задумывается, отдаётся внезапному порыву. Тянется губами к чужой шее, оставляет несколько лёгких, действительно совсем невесомых, поцелуев. А потом испуганно отстраняется подальше. Кажется, он действительно многовато себе позволяет. — Додумался, блин, — шикает Томура почти недовольно, но Изуку успевает заметить, как тот красные уши под волосами прячет. Может быть, они всё же друзья? — Нервы мне помотал, нервы себе помотал, чай допил, конфеты мои разворовал, — перечисляет по пунктам параллельно загибая пальцы. — Пойдешь домой? — Изуку качает головой.       — Мы теперь в общежитиях живём, дурацкая система, — вздыхает он. — Не хочу туда.       — Ну оставайся, только не буди опять по десять раз, у меня всё ещё дела, а тебе всё ещё уходить рано, — поднимается на ноги, бросая взгляд исподлобья. — Столько всякой хуйни навалилось, — устало вздыхает, неожиданно выключая свет, впуская обратно, клубящуюся по углам, тень. — Забудь впрочем, нечего тебе свою головешку ещё больше забивать. Потом опять футболку своими слезами испоганишь, — Изуку виновато ойкает, а Томура злобно усмехается.       — Я, эм, не хочу опять будить тебя ночью, — начинает почти спокойно.       — Какое совпадение, — прихлопывает в ладоши. — Я тоже не хочу быть разбуженным.       — Я могу лечь с тобой опять? Прости, — заранее ойкает он. Шигараки задумчиво закатывает глаза, крутит между пальцами отросшие волосы. Невероятно красивые, пускай, и суховатые, волосы.       — Ладно, если обещаешь не мешать, — усмехается Томура, подхватывает за руку, тащит за собой. Изуку счастливо улыбается, недавней грусти как небывало. С Томурой очень хорошо, очень весело и легко. И Изуку определенно хотел бы побыть с ним подольше.       Укладываются они как в прошлый раз. Правда, сегодня Изуку не уточняет, обнимает просто так, утыкается носом в шею, щекоча тонкую кожу своим дыханием. Лежать так до невозможности приятно.       — Эй, Томура? — прижимается поближе, не переставая счастливо улыбаться. — Мы с тобой ведь.. Друзья? — уточняет в кои-то веки, в душе так и молится, чтобы ответ положительным был. Иначе никак.       — Да, — легко отзывается Томура. — Думаю, что да, — зарывается рукой в его волосы, поближе прижимая, не давая, перешедшему на сумасшедший ритм, сердцу, успокоиться. Изуку, честно говоря, не уверен что хочет возвращаться в общежитие.