Откровения

      На третий день после премерзкой ситуации с Даби, Шигараки Томура приходит к нему сам. Правда, к великому сожалению, совершенно не в реальной жизни, а лишь во сне. В каком-то очень уж неправильном сне. Сне, с не совсем одетым, Шигараки Томурой. Хотя, чего уж там врать, это его «не совсем» на самом деле «совсем». Дурацкий переходный возраст, дурацкие скачущие с утра гормоны, всë дурацкое. Подобного быть не должно, но оно, черт бы его побрал, есть. Есть, прямо как и тянущее, растекшееся по низу живота возбуждение, участившееся дыхание и ударивший в голову жар. С пришедшим осознанием, Изуку издаёт недовольный стон, утыкается лицом в подушку. Нет, ну уж нет. Он с этим определённо не согласен! Только вот, похоже, тупому, переполненному с утра гормонами, телу абсолютно плевать.       Нет, — третье, к слову, за сегодня! — мастурбировать думая о своём, даже-не-друге — в корни не верно, но Изуку, стыдливо жмуря глаза, спускается рукой с вечно-холодными пальцами ниже, обхватывает контрастно разгоряченную плоть члена, в теперь уж точно ледяное кольцо из пальцев, и, отчаянно прикусывая губу, прячет лицо в сгиб локтя. Шигараки Томура, нарисованный его мозгом во сне, невероятно красив, как, впрочем, и в реальной жизни. Слишком, чересчур уж бледная для человека, какая-то вампирская тонкая кожа. Подходящие для этого «вампирского» образа алые, кровавые-кровавые глаза, в которых и утонуть не грех. Голова туманится медленно, в такт нерасторопным движений бёдрами вверх-вниз. Изуку, даже сквозь витающий в голове туман возбуждения, стыдно невероятно, но даже придуманный им Шигараки Томура это слишком, просто напросто слишком для него.       Осознание сделанного накатывает вместе с оргазмом. Изуку стыднее раз в сто, чем раньше. Думать о реальных людях про подобном — извращённо, мерзко и отвратительно. Это будто оскверняет, особенно с учётом того, что они с Шигараки Томурой едва ли друзья. Едва ли. Изуку хочется задохнуться, утонуть где-нибудь, потому что он мерзок, неправилен. Потому что он не понимает самого себя. Потому что он достоин смерти.       На руках его в это утро появляются ещё несколько новых порезов. Так, от банального отвращения, от постоянного чувства тошноты от самого себя.       Урараку Очако после уроков он вылавливает в общей гостиной общежития. Потому что она единственная, с кем можно поговорить хоть как-то, хотя бы отдалённо о том, о чём он действительно хочет. Ведь она, возможно, сможет помочь, сможет понять, объяснить. Вокруг слишком много людей, и это давит на мозг белым шумом, в то же время помогает, не так сильно выделяет среди остальных, и на них, устроившихся в углу на мягких пуфах, всем плевать.       — Не выспался? — неловко начинает разговор девушка, и ногу на ногу закидывает, в скованную позу переходя.       — Нет, просто, — сглатывается тяжело, будто на горло что-то давит, на самый кадык. — Чувствую себя неважно, — находит наконец правдивые слова. Всё же сглатывает.       — Простыл? — обеспокоенно хлопает глазами и легонько прихлопывает ладонями по коленям. — Температура? Если да, тебе следует к учителю обратиться, осень скоро как-никак! — уверенно, и от чего-то умилительно, хмурит бровки. Изуку слабо и вымотано улыбается в ответ.       — Нет, я.. Не об этом, — мнётся он. — В моральном плане, понимаешь? Прости, что вываливаю всё на тебя но, — он тупит взгляд от горького осознания. — Мне действительно больше не с кем поговорить. Прости.       — Не извиняйся, — смешно дует губки девушка, и руками инстинктивно машет. — Я понимаю! Рассказывай всё, что хочешь! Без проблем, правда, — и, со специально воссозданной заинтересованностью в глазах, клонится ближе.       — Спасибо, — улыбается одними глазами. — Понимаешь, в последнее время я чувствую себя.. Никак, наверное. Я недавно очень помешал одному человеку, и.. Я думаю, это навредило ему. Я не уверен. А ещё.. — он вновь мнется неуверенно, ведь заходить так далеко в своих рассказах — опасно. — Ещё я очень хочу помочь кое-кому, но я правда не знаю как. Кажется, у этого человека всё очень плохо, и.. Он понимает меня, наверное? Мы понимаем друг друга, я думаю, — отрывисто выдыхает. — Но я правда думаю, что мешаю. Мы не друзья даже, наверное.       — Подожди, — коротким движением руки останавливает рассказ. — Но вы с, — он заинтересованно хмыкает, в желании узнать больше. — С этим человеком, общаетесь постоянно? Или..? Прости, если лезу не в своё дело, но это кто-то из школы? — обеспокоенно тараторит она.       — Нет, это, это не из школы, — отрицательно мотает головой. — Мы общаемся не так часто и не так давно, честно говоря. Но.. Обычно, знаешь, я был уверен, что мы сможем встретиться ещё раз, встретиться в нужных обстоятельствах, так сказать. А сейчас, я, — губа опасно дрожит, но плакать нельзя. Нельзя! — Я не знаю. Я очень сильно помешал ему, и я думаю это всё разрушило, абсолютно все, — глупый тихий всхлип всё же срывается с губ, обычная попытка глотнуть воздуха. Урарака подскакивает к нему быстро, успокаивающе гладит по плечу, подсаживаясь ближе.       — Подожди, подожди, что конкретно произошло? — Изуку испуганно машет головой из стороны в сторону. — Ладно, прости, давай по-другому. Как вы раньше общались, хорошо? — Изуку головой неопределённо качает.       — Не уверен. Не уверен, что мы были хотя бы друзьями, я.. Я правда не проффесионал в этом всëм, — усмехается, утирая глупые усыпанные веснушками, щеки. — Я имею ввиду, — спустя небольшую паузу молчания, всё же продолжает. — Мы общались иногда, редко очень, с этим человеком.. Знаешь, комфортно, очень хорошо. Не тянуще-плохо, а наоборот даже, — пальцы Урараки нервно вцепляются в его плечо, а на душе у Изуку как-то колюче больно от собственных слов. — Мы целовались пару раз, и, — глаза у Очако распахиваются шире обычного.       — Подожди, чего? — губы в трубочку складывает, и нервно ногой крутит. — Вы, — она слишком заметно сглатывает. — Встречались?       — Что?! — Изуку вскрикивает испуганно, и улыбается с извинением отвлекшимся одноклассникам. — Нет конечно! — уже тише продолжает он. — Почему ты так подумала? — сердце бьётся слишком быстро в груди, до жути неправильно.       — Ну как же, — глупо качает головой. — Всё, что ты рассказываешь, ну, — она вздыхает как-то обреченно, грустно. — Говорит само за себя, — раскидывает руками она.       — Глупости какие, — фыркает Изуку пытаясь перебить гул в ушах. — Не похоже даже, скажешь же, — и краснеет скрывая щеки. Действительно, какие глупости!       — Как скажешь, — взгляд у Урараки какой-то понурый. Кажется, Изуку вновь что-то не так сделал. — Прости, мне нужно, — она отводит глаза как-то неправильно. — Идти, — явно врет, но Изуку не останавливает. Кажется, он всё испортил. Опять. Опять..       Что он больше так не может, он понимает ещё через пять дней. Голова по утрам раскалывается от постоянных ночных истерик, тело ломит от плохого сна. Ему нужно поговорить, пообщаться хоть с кем-то, кто его примет. Ему нужен человек, что выслушает, что сможет обнять в ответ, перед которым будет не так стыдно реветь в три ручья. Перед которым просто не будет так стыдно. Собственные эмоции будто песчаной бурей заносит, прямо как и чувства. Он чувствует, как увязает в пустыне собственной души всё больше, всё глубже. Ему нужен хоть кто-то, кто вытащит, спасёт от, заполняющего все органы, песка, что своими мелкими песчинками так и режет изнутри, ударяет по самому больному. Ему нужен кто-то. Ему хочется почувствовать себя лучше, поделиться тем, что чувствует, хоть с кем-то. Хочется веселиться, счастливо улыбаться, читать, играть в глуповатые игры, а не реветь от чувства дизморали каждую свободную минуту.       Поэтому он совершенно не испытывает чувства вины перед своими учителями, когда перемахивает через, не такой уж и высокий для него, забор, и вновь идёт в знакомом направлении. Ему жаль, ему стыдно, ему придётся извиняться перед Шигараки Томурой тысячи раз, но он не может иначе. На этот раз его не ждут точно, Шигараки дал понять точно, но Изуку действительно по другому не может, никак.       Стучит в дверь он быстро, без колебаний, чтобы не было времени для самобичевания, для того, чтобы задуматься над своими действиями. Чувство нереальности и неправильности обхватывает своими липкими лапами лишь тогда, когда дверь открывают.       Красные глаза сверлят его с удивлением, в позе так и читается скованность. Шигараки будто потерян где-то в себе окончательно, будто что предпринять, сказать, сделать, не знает. Поэтому Изуку решается, опережает. Он обессилено, в попытке искупления, грохается на колени, склоняется к самому полу в извиняющемся поклоне, ударяется лбом о холодный кафель грязной лестницы и складывает руки в замок. Боль от ударов приятно растекается по телу, отрезвляет, возвращает к жизни, как и всегда.       — Прости, — выдавливает он, сквозь ком в горле, из себя. — Извини. Я знаю, что ты не хотел, чтобы я приходил. Прости, — проговаривает он это с трудом, еле выговаривает путающимся языком.       — Нет, знаешь, — Изуку чувствует, как перед ним на корточки присаживаются, и испуганно голову поднимает. — Я определённо фанатею от того, когда передо мной на коленях ползают, но, — фыркает Шигараки и от лёгкой улыбки уголком губ, Изуку окончательно сознание сносит. — Не сейчас и не здесь, — его утягивают за руку наверх, поднимают с пола, утаскивают в привычную, мягкую и совсем не опасную, в присутствии Томуры, квартиру.       — Прости, — извиняется ещё раз, потому что кажется, Шигараки не сказал, что простил. — Я.. — его прерывают лёгкими, невесомыми и будто бы опасливыми объятиями. Изуку истерично, и так по-детски, всхлипывает, лезет обниматься в ответ, зарывается носом в чужую шею, пачкает ворот, растянутой серой футболки, солёными слезами. Ему не хватало этого, не хватало Шигараки Томуры. — Скучал, — бормочет он тихо, вместо изначально задуманного окончания фразы. — Очень-очень, — Шигараки отвечает таким же тихим и непонятным хмыком. Но Изуку рад, всё равно рад неимоверно.       Дело то ли в поздней ночи, либо в пошатанном моральном состоянии, но на разговоры его сегодня не хватает почти. Хочется сказать многое, рассказать о многом, поделиться, до банально простыми, вещами, но сил действительно не остаётся почти. Изуку просто приятно быть рядом неимоверно, пускай Томура и выглядит слегка уставшим, заработавшимся, измотанным. Дел у него, кажется, невпроворот, и младшему, честно говоря, действительно отвлекать его не хочется. Простого бытия рядом действительно достаточно. Это будто заряжает, даёт мотивацию жить, разгребает сухую пустыню в груди.       Несмотря на тянущую усталость в голове, заснуть нормально не выходит, вот и приходится перекатываться к краю кровати, подхватывать телефон в руки, да начинать самую незамысловатую, но невероятно усыпляющую игру. Он счастливо улыбается, когда Шигараки сам поближе перекатывается, руку на талию укладывает, и к себе под бок притягивает ненавязчиво.       — Что это? — поджимает губы и недовольно морщится от черезмерной яркости экрана.       — Пасьянс, — тихо, будто боясь тишину прервать шепчет в ответ. — Я тебе помешал? — он ерзает устраиваясь поудобнее, поближе.       — Какая-то дурацкая хрень с картами? — младший кивает. — Шахматы лучше, — зевает в ответ.       — Ты любишь шахматы? — воодушевленно вскидывается Мидория и дожидается уклончивого кивка. — Я тоже люблю! Вообще, почти всё стратегические игры, где думать нужно, люблю, — хихикает он, выключая экран, и откладывая телефон в сторону. — И читать люблю, детективы и антиутопии, — добавляет зачем-то, и переворачивается на другой бок, к Томуре лицом.       — Ага, — язвительно фыркает, всё так же лежащий с закрытыми глазами, Шигараки. — А я утопии и романтику, — Изуку уверен, что будь его глаза открыты — точно закатил бы. Он счастливо хихикает и ещё ближе ложится, кажется, действительно скучал. — Не ворочийся, ишь, — шипят на него. — Мне вставать через два часа, ещё ты тут, — у Изуку сердце на секунду куда-то проваливается. Он всё же помешал. Он точно помешал. Опять. Снова. — Ты не мешаешь, — Томура будто мысли читает, спасает от подступающей истерики. — Просто я хочу спать, — заявляет уверенно, а Изуку лишь кивает понятливо. — Ещё кое-что, — глаза распахивает неожиданно, и Мидория замирает на секунду, вглядываясь. Сердце слишком гулко бьётся, и он чуть ли не давится его ударами. — Можешь остаться, запасной ключ валяется где-то в тумбочке, если не в ней — в морозилке. Так что спи, и прекращай истерики, — Изуку вновь чувствует, как к щекам кровь приливает. Изуку не может остановить, бьющий по вискам, пульс. Он не может дышать, и определённо не знает, почему всё так.