Обещание под священной сакурой

      Аято поднимает голову от наполовину заполненного иероглифами листа бумаги, когда слышит неуверенный стук, похожий скорее на царапанье. — Войди, — громко говорит он, откладывая кисточку подальше и поднимаясь со своего рабочего места.       Тома входит в комнату с опущенной головой, сжимая руки перед собой и выглядя виноватым. — Что-то случилось? — Камисато приподнимает брови и указывает возлюбленному на разостланную постель, подталкивая его, чтобы он сел. — Да. Юми, новая служанка, она… Мне кажется, она умирает, господин. — Пусть о ней позаботится лекарь. — Аято пожимает плечами, увлечённый другими мыслями, и садится рядом.       Он мягко сжимает ладонь Томы, скрещивая их пальцы, и управляющий вздыхает. — Конечно, он уже делает всё, что может, господин. — Аято, — поправляет мужчина, только сейчас заметив ошибку в обращении. — Сейчас просто Аято. — Д-да, хорошо. — Тома заливается краской, пытаясь отвернуться. — Аято.       Камисато кивает, улыбаясь. — Тебе не о чем переживать, как видишь. Только если ты, конечно, не имеешь чего-то против слуг этого поместья. — Конечно нет, г… Аято, конечно нет!       Управляющий чуть не подпрыгивает, желая подтвердить свои слова действиями, чтобы в душе Аято не осталось ни одного сомнения. Мужчина улыбается. На самом деле, он сказал это специально, зная, насколько сильно Тома будет отрицать подобные слова. — Дело не в… возможностях клана, Аято, а в том, что Юми не просто больна. Лекарь полагает, что она отравлена, и… и это моя вина. — Твоя? Не должен же ты следить за слугами сутки напролёт, любовь моя.       Управляющий вновь вспыхивает и поспешно опускает взгляд, но Аято успевает увидеть в его глазах странный блеск, загорающийся буквально на секунду. — Она… она взяла яд в моей комнате. Понимаете, я… — Понимаешь, — поправляет его Камисато, теперь пожирающий возлюбленного глазами. — Да, — глухо соглашается Тома, кивая головой как болванчик из какой-нибудь лавки диковинок. — Да. Наверное, Юми хотела пить, поэтому она взяла напиток из моей комнаты. П… понимаешь, Аято, я думал, что это подарок Путешественницы, когда мне принесли его утром. Я хотел… хотел иметь возможность поблагодарить её, прежде чем попробую, потому что… потому что… — Управляющий бросает на Аято быстрый взгляд и набирается смелости, чтобы быстро продолжить. — Потому что она иногда играет со мной странные шутки своими гастрономическими изысками.       Аято пытается не рассмеяться, прикрывая низ своего лица длинным рукавом ночных одеяний и придавая глазам достаточную строгость, чтобы побороть их блеск. Он прекрасно понимает, что Тома боялся сказать это не только из нежелания отзываться дурно о благородной девушке, так сильно помогавшей им, но и из страха обидеть ещё и Камисато, отличающегося подобным качествам. — Может быть, это принято у неё на родине, я не говорю, что это дурно, ни в коем случае не говорю, но иногда это… странно. Поэтому я решил подождать. Но когда сегодня я помогал Путешественнице обустроиться и поблагодарил её, она сказала, что ничего подобного не делала и сказала, что, наверное, это предназначалось кому-то другому, для которого слово «Путешественница» тоже носит особое значение, и лучше отдать это госпоже Аяке или тебе, чтобы разобраться. Но когда я пришёл, Юми уже… уже открыла напиток и отпила немного. Вряд ли это было бы хорошим подарком.       Управляющий качает головой, вздыхая. — Что будет, если она не справится? Она ведь только начинает жить, она такая усердная и честная!       Аято хмурится, приобнимая возлюбленного за плечи и задумываясь. Ему жаль девушку, как всегда жаль преданных клану Камисато людей, которых он по какой-то причине не может спасти. Это удар не только по чести его семьи, что он не способен защитить тех, кто служит ему, но и по его совести. Конечно, военное время всегда сопряжено с потерями, он должен был принять этот жестокий урок. Но ведь сейчас не идёт никакой войны, Охота уже отменена. Он обязан беречь своих людей любой ценой.       К тому же, скорее всего, этому удару должен был подвергнуться Тома, его милый и горячо любимый управляющий. Что бы он делал, произойди это? Разве мог бы он ожидать повеления судьбы, как ожидает сейчас, когда страдает его служанка?       Нет. Камисато не хочет даже представлять, какой страх и отчаяние его бы охватили. Как он может быть главой клана, если не может позаботиться о безопасности хотя бы тех, кого любит, кем дорожит сильнее всего на свете? — Простите. Я, наверное, всё испортил. — Ты? — Аято качает головой, прижимаясь губами к виску Томы, пропуская мимо ушей, что он опять ошибся. — Ты ни в чём не виноват. — Я рассказал это всё, когда… когда мы должны были…       Управляющий поджимает губы и вздыхает, яростно теребя свои пальцы. — Мне стоило быть умнее, я… — Нет. — Камисато поворачивает лицо Томы, обхватив его подбородок, и касается большим пальцем его губы.       Он знает по своему опыту, как быстро можно разочароваться в себе, если начать цепочку размышлений «мне стоило». Аято слишком склонен к такому же, чтобы позволить кому-то пытаться стать жертвой своих мыслей. — Спасибо, что предупредил. К тому же, вряд ли у нас что-нибудь вышло, учитывая, в каком ты был состоянии.       Камисато усмехается, отползая ближе к стене и притягивая возлюбленного за собой, заставляя его упасть затылком на свои ключицы и крепкую грудь, прикрытую тканью свободного сдвинувшегося одеяния лишь наполовину. — Как ты думаешь, кто мог желать тебе вреда? — спрашивает он, задумчиво смотря в потолок и массируя плечи управляющего. — Может, в последнее время ты сделал что-то, что могло кому-то не угодить?       Тома качает головой, вздыхая, и расслабляется, позволяя Аято зарыться пальцами в его волосы, чтобы окончательно растрепать и испортить стянутую бантом причёску. — Никто не может сердиться на меня, кроме сёгуна. Но ведь Охота прошла, и клан Камисато не был ни в чём обвинён, поэтому я не понимаю. Может быть, это действительно было ошибкой, и питьё предназначалось не мне? — Может быть, — отзывается мужчина, хоть и уверен в обратном. — Если это была ещё и ошибка, тем хуже тому дураку, задумавшему всё это. Я собираюсь разобраться в этом деле, и, видит Селестия, я не остановлюсь, пока не дойду до преступника и не предам его суду.       Управляющий приподнимает лицо, кидая на Аято быстрый взгляд, и мягко улыбается. — Хотел бы я быть таким же упорным и умным, — бормочет он, опуская плечи.       Камисато усмехается, стягивая бант с хвоста возлюбленного и откидывая его куда-то в сторону. Он смотрит, каким взглядом Тома провожает вещицу и как успокаивается, когда видит, что она упала на столик, а не пол. — Упорства тебе точно не занимать, — говорит Аято, сосредоточенно изучая начинающие путаться волосы.       Он прижимает Тому к своей груди, обхватывая поперёк рёбер, и целует в затылок, зарываясь в светлую копну, на которой играет свет нескольких свеч и луны, заглядывающей в окно. — Обещаю, ты получишь то, чего заслуживаешь, — шепчет Камисато, кусая кончик уха и наблюдая, как управляющий вздрагивает, вспыхивая. — Когда-нибудь получишь.       Тома молчит, распахивая рот как рыба, но затем закрывает его, так и не найдя слов для ответа. — Но для этого ты должен быть живым. — Аято возвращается к прежнему, более уверенному тону, не желая погружаться в чувственность. — Так что останься со мной этой ночью.       Он прекрасно знает, что его милый возлюбленный не сможет ему отказать.