Обещание под священной сакурой

      Солнечный луч достигает ещё не до конца проснувшегося Аято, очерчивая освещённую линию до самого окна. Мужчина тихо стонет, вынужденный открыть глаза, и смотрит на то, как летает в воздухе пыль.       Он недовольно ворочается, пытаясь принять иную позу и снова заснуть, но натыкается на нечто тёплое и твёрдое, прижимающееся к его телу.       Первое желание Камисато — атаковать. Он даже успевает подобраться, чтобы в итоге потратить эту энергию на полное пробуждение.       Тома вздыхает, но не просыпается, только жмётся ещё ближе и чмокает губами. Аято осторожно опускается обратно на постель, боясь потревожить возлюбленного, и кидает задумчивый взгляд на подоконник. Было бы весьма недурно узнать, сколько сейчас времени.       Камисато оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы ему помочь, но ничего не находит. Обычно его будил Тома, сразу сообщая и планы на день, но сейчас… Да уж, на его очаровательного управляющего нечего и надеяться. К тому же, Аято бы и не позволил себе кощунства разбудить так прекрасно спящего рядом возлюбленного.       Мужчина устраивает голову на подушке, со вздохом смиряясь со своим положением. Он играет с волосами Томы, наматывая их на палец, и тихо усмехается. Наверное, управляющий будет не очень доволен, когда заметит, во что превращена его и без того спутанная причёска. Правда, он не посмеет возразить, но обиженный взгляд всё равно бросит.       Камисато улыбается, чувствуя, как нечто странное, но невероятно тёплое расцветает в его груди. Это пока робкое, нежное ощущение, как первый цвет сакуры, но Аято знает, что оно укрепилось своими корнями глубоко в его груди.       Возможно, он не будет даже противиться небольшой взбучке. Его милый Тома слишком очарователен, когда сердит. Он вообще очарователен всегда, что бы не делал и о чём бы не думал. — Господин… — Управляющий хлопает глазами, пытаясь разлепить их, и зевает. — Сколько… — Аято, — мягко напоминает мужчина, склоняясь и оставляя на виске возлюбленного влажный поцелуй. — Аято, а не господин. — Да, — соглашается Тома, ещё не совсем понимая, что от него требуют.       Он облизывает пересохшие губы юрким языком, и Камисато готов продать свою душу кому угодно, хоть Бездне, чтобы смочь это увидеть ещё раз. — Аято, а который… — Управляющий оглядывается и натягивает одеяло выше, понимая, в каком он виде. — Который час?       Его голос ещё хриплый после сна, и Тома яростно пытается сделать его чистым, кашляя. Он тёплый, невероятно тёплый, и такой нежный, что Аято не хочет его отпускать к работе. — Не знаю, — честно признаётся он, пожимая плечом. — А это имеет значение? — Конечно. Я должен подать завтрак госпоже Камисато, потом Путешественнице,потом тебе. Ещё надо проведать бедную девушку… И… О Архонты! — Управляющий резко садится, откидывая одеяло. — О Архонты…       Он пытается встать с постели, но руки Камисато быстрее и ловче, чем подрагивающие ноги Томы, ещё не отошедшего от сна. — Иногда я перестаю понимать, зачем мне столько прислуги, если работаешь, судя по всему, только ты, любовь моя. — Аято кусает горячее плечо возлюбленного и пытается заглянуть ему в глаза. — Нет, они все молодцы, но… всё должно быть в лучшем виде. Я не могу доверить это никому, кроме себя. Я ещё должен посмотреть планы на день, потому что я всё забыл, я должен… — Ты должен делать то, что я тебе говорю, разве нет? — Камисато хитро улыбается, и слуга поджимает губы, вздёрнув брови. — Да, — невнятно бормочет он, опуская взгляд. — А я хочу, чтобы ты остался со мной ещё немного.       Тома хнычет, но покоряется его воле, позволяя прижать себя ближе. — Я должен проверить качество пищи, — тихо говорит он, боясь поднимать глаза на возлюбленного. — Нет уж. После того, как тебе чуть не подсунули яд, я запрещаю тебе делать это. — Аято хмурится и зарывается пальцами в волосы управляющего, желая убедиться, что тот рядом с ним, живой и невредимый. — Вообще? — Вообще. — А кто же это будет делать? Я не могу допустить, чтобы господа угощались чем-то невкусным или, тем более, отравленным. — Ты пугаешь меня. Неужели больше нет людей? Пусть это делают повара, в конце концов, или те, кто подаёт на стол. — Хорошо. — Тома сдаётся, на самом деле никогда и не способный спорить с господином.       Он молча лежит несколько минут, пока Камисато удовлетворённо устраивается на его плече и прячется в шее. Ему нравится спокойствие и умиротворённость этого момента, и управляющий даже позволяет себе неслыханную дерзость — уложить ладони на голову Аято. — Знаешь, я должен был встречать Путешественницу, — бормочет Камисато, пытаясь скрыть улыбку в своём тоне. — Но только сейчас вспомнил об этом. — Точно! — Тома вскидывается, но не может встать, придавленный рукой господина. — Я сейчас… сейчас… Аято… — Я забыл об этом из-за того, что думал о тебе. — Аято поднимает на возлюбленного взгляд, надеясь, что его глаза не выдают его. — Может, тебе стоит взять на себя ответственность? — Что? К-конечно, я же хочу… — Управляющий вспыхивает, понимая, что сказал его господин только после того, как уже начал бормотать. — Это опять шутка?       Камисато готов поклясться, что использовал всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться, но всё равно не выдерживает. Он утыкается в плечо Томы, сотрясаясь от смеха, и дёргает его волосы, запутавшись в длинных прядях пальцами. — Прости, — наконец говорит он, извиняясь сразу за всё. — Ты выглядишь слишком очаровательно, когда путаешься, я не мог сдержаться.       Управляющий честно пытается сердиться, но не может. Вместо этого он нежно улыбается и тихо фыркает, пока что не привыкший проявлять свои мысли настолько смело, тем более когда они могут не понравиться Аято. — Так ты возьмёшь ответственность? — А что я должен сделать?       Тома склоняет голову набок, смотря на Камисато своими восхитительными зелёными глазами так, что мужчине даже становится стыдно.       Вместо ответа Аято просто приподнимается на постели, подталкивая свои бёдра выше и прижимаясь ими к возлюбленному. Этот жест говорит гораздо больше любых слов, и Тома вспыхивает, ощущая на своём боку тяжесть естества своего господина.       Он пытается спрятать своё горящее лицо, чтобы мужчина не увидел его желания. Это ведь должно быть странно, очень странно!       Камисато тихо хихикает возлюбленному в щёку и кусает нежную кожу, притираясь ближе. — Так ты согласишься? — интересуется он, ловя взгляд управляющего и продолжая кусаться.       Тома закатывает глаза и, яростно зажмурившись, кивает несколько раз подряд. Он чувствует себя слишком подстать своей стихии, слишком открыто, слишком… просто слишком.       Наверное, так и должно выглядеть таяние. А может, и нет. Разве это имеет значение, когда сам глава комиссии Ясиро прижимается и скользит своим членом по бедру, пока вытекающая из его кончика смазка облегчает трение?       Разве хоть что-то может сравниться по важности с этим человеком? Тома уже давно поклялся ему с своей верности, поклялся быть честным слугой, но теперь… Архонты, имел ли он вообще право соблазнять господина Камисато? Какое наказание для него подготовила Селестия?       Управляющий ловит себя на мысли, что любая кара будет малой расплатой за то, что он может испытывать сейчас. Рядом с Аято вообще плохо получается думать о чём-то, кроме настоящего, как сильно Тома бы ни пытался.       Камисато тихо стонет, когда проникает в возлюбленного сразу двумя пальцами, смазанными каким-то благовонным маслом, будто уже даже это подводит его к черте. Правда, это не совсем соответствовало действительности. Тома уже успел познать на своём опыте, насколько ненасытен бывает его господин, если только дать ему волю. Не то чтобы управляющий вообще пытался сдерживать его, конечно. Ещё не было ни одного раза, когда Тома был бы недоволен тем, что происходит.       Это неправильно, конечно неправильно, но слуга не может ничего с собой поделать. В конце концов, разве его настоящий Архонт, тот, с верой в кого он вырос, не продвигал идею свободы? Разве любить того, кого хочешь, и отбросить притворство в том, что тебе нравится, не проявление этой самой свободы? Если он ошибается, что ж, тогда он всегда может оправдаться, что никогда не станет родным нигде. — Аято, — бормочет Тома, честно пытаясь не мешать своему господину, когда тот покрывает поцелуями его бёдра и проталкивает пальцы в жаркую узость. — Аято…       Он, кажется, поджигает простынь, но она тут же потухает, а Камисато определённо не сердится. Вместо этого он просто садится на пятки и медленно, зная, как это влияет на возлюбленного, смазывает свой член, не отрывая взгляда сверкающих глаз от управляющего.       Тома хочет сбежать ещё дальше, но просто сгорает на месте, не понимая, как стыд может приносить столько странного удовольствия.       Аято улыбается, и все мысли слуги рассыпаются на тысячи осколков, пока он тянется к возлюбленному дрожащими руками. Камисато устраивается в его объятиях так, будто он создан только для этого, и глубоко толкается, сразу проникая почти что до конца. Он целует подставленные распахнутые губы управляющего и шепчет что-то глупое, опускаясь к шее.       Мог ли Тома даже просто представлять, что его господин на самом деле такой? О нет, он и мысли подобной не имел. Как вообще можно наделить главу комиссии таким количеством нежности и глупости?       Наверное, если он кому-то расскажет, как его лелеют, его поднимут на смех. Наверное.       Но Тома и не думает рассказывать подобное. Это их тайна, его и Аято, открываемая в те моменты, когда ему не нужно сохранять суровость.       Было ли вообще хоть что-то общее между господином Камисато и Аято? Да, о да, припоминает управляющий, когда мужчина кусается вновь и плавно движет бёдрами. Он всегда будет плутом, как бы ни притворялся. Хитрым, но таким трогательным.       Тома знает, что мыслит странно. Но разве же он может думать иначе о том, ради кого отдать всё, что имеет, хоть и имеет мало, готов пожертвовать жизнью? Он слишком любит Аято, чтобы мочь даже просто представить его в дурном свете. Это уму не постижимо!       Слуга хнычет, цепляясь за плечи Камисато, и прижимает его пятками ближе, заставляя сменить длинные глубокие толчки на быстрые и резкие. Он уже близок, слишком близок, чтобы отпускать Аято. Он хочет, чтобы его господин сжимал его в объятиях, продолжал шептать какие-то неважные глупости, делающие его ещё трогательнее, чтобы он показал Томе, насколько он в нём нуждается, чтобы…       Управляющий запрокидывает голову и с долгим стоном кончает, стоит Аято толкнуться особенно грубо.       Тома пытается прийти в себя, хватая влажный воздух ртом и держась за возлюбленного, пока тот замедляется, тем не менее пытаясь нагнать своё освобождение. Слуга позволяет ему сделать это, где-то в глубине души удовлетворённый и совершенно сытый. — Аято, — тихо зовёт Тома, стоит его господину вжаться в него всем телом и тихо застонать. — Я люблю тебя, Аято.