Обещание под священной сакурой

      Тома, наверное, ещё долго будет стыдиться того, что сделал. Он сам не знает, что на него нашло.       Стоит лекарю сообщить, что служанка уже никогда не сможет его принять, что-то внутри Томы замерзает. Он, конечно, печально и виновато улыбается, обмениваясь несколькими сочувственными, а затем и подбадривающими фразами со стоящими неподалёку слугами поместья, но ничего не запоминает.       Будто весь мир окрашивается в серый цвет, а звуки долетают откуда-то из-под воды, и требуется сделать усилие, чтобы их расслышать. Управляющий поначалу пытается, даже краски вокруг прибавляются, но затем его силы заканчиваются, и он больше ни в чём не участвует. Просто бредёт ко дворику имения, словно побитая собака, и тщетно пытается зацепиться за какую-то назойливую мысль, дразнящую его своим ярким разноцветным обрывком.       Таким же обрывком запомнился воздушный змей, который они частенько запускали, когда были детьми. Он тоже махал детям красивым хвостиком, будто посмеиваясь, мол, «я к вам больше никогда не вернусь». Тома помнит, как однажды змей всё-таки улетел, а вся детвора смеялась, даже не замечая, как он сбежал от них и долго плакал.       Игрушка, правда, вскоре была найдена и возвращена ждущим детям, но, наверное, именно тогда шестилетний мальчишка понял, как отвратительно кого-то терять. Тем более терять так, что потом не вернётся. Это страшно, холодно, и…       Он ведь мог умереть вместо несчастной девушки. Это его вина, что он оставил слишком соблазнительное лакомство на видном месте и даже не подумал запрещать кому-то из слуг его трогать.       Может, всё-таки произошла какая-то ошибка? Управляющий сжимает руки на коленях, яростно соображая. Его ум сейчас наверняка напоминает клинок господ Камисато — острый и точный, летящий с невероятной скоростью. Только вот в отличие от хозяев Тома не может проследить траекторию лезвия. Он слишком слаб и отчего-то напуган, чтобы брать столько вещей сразу под контроль. Честно говоря, сейчас он ровным счётом ничего взять и не может. Даже не понимает, чего от него хочет мнущийся уже несколько минут поблизости слуга.       Он ведь тоже может умереть.       Конечно, управляющий всегда знал это и успел сдружиться с этой мыслью, пока тонул в маленькой лодочке, погребаемый ледяными струями воды и содрогающийся от каждого удара молнии, едва не рассекающего его тело. Вот когда он мог по-настоящему умереть, вот когда он думал лишь о том, когда жизнь прервётся.       Только вот тогда он хотя бы знал, от чего прятаться и чего бояться. А сейчас? Жизнь может улететь точно так же, как неожиданно покинувший его весёлый разноцветный друг на ниточке. Тома даже не знает, чего ожидать.       Это похоже на пасть огромного чудовища, которое вполне может оказаться дружелюбным и забыть его. Стоит ли ожидать следующего выпада? Стоит ли бояться и дрожать, если не уверен даже в том, что всё это происходит по-настоящему?       Ответ следует искать у кого-то из господ, но… — Простите, господин управляющий, может быть, мне прибраться здесь? Просто раньше это делала… э… Ну, то есть, я всё равно не занят, понимаете?       Тома просыпается, чувствуя, что задыхается, и несколько раз глубоко вздыхает, прежде чем осознанно посмотреть на слугу и мягко улыбнуться. — Конечно. На самом деле, я планировал заняться этим самостоятельно, но буду благодарен, если ты поможешь.       Это уже второй поступок, за который управляющий будет краснеть всю оставшуюся жизнь, после трусливого побега на свежий воздух. Зачем он солгал? Потому что боялся признаться, что задумался не о работе?       Нет, так не пойдёт. Надо взбодриться и вернуться к своим обязанностям, а не нагружать остальных слуг лишней работой лишь из-за того, что их управляющий не может заменить не способную по его, между прочим, вине, работницу. — Хорошо, господин управляющий. Я тогда схожу за метлой.       Тома кивает и похлопывает мужчину по плечу, поднимаясь во весь рост. Он осматривается и, чувствуя себя ещё бóльшим предателем, дожидается удачного момента, чтобы направиться к выходу из поместья. Он должен покормить несчастных животных, оправдывает сам себя управляющий, быстро шагая вниз по склону. Они ведь не виноваты в том, что в поместье происходит что-то странное. Наоборот, своими ласками они помогут Томе отвлечься, ведь так?       Совершенно не так. Управляющий сидит на корточках, почёсывая живот одной из кошечек, когда понимает, что или думает о смерти, или не думает ни о чём вообще. Что же ему делать? Аяка наверняка расстроилась. Она всегда расстраивается, даже если почти ничего дурного не происходит, особенно когда случается что-то, связанное с Томой. Может быть, Люмин поддержит её? В конце концов, они прекрасные подруги, и Путешественница должна знать, насколько госпожа Камисато ответственная и ранимая.       Управляющий вздыхает и отпускает невесело мяукнувшее животное, чтобы несильно ударить себя по шее. Дурак! Он должен был пойти к госпоже и поговорить с ней, вместо того, чтобы сбегать из имения! Почему он просто не мог подумать о ней раньше?       Тома, кажется, задаёт этот вопрос вслух, потому что подошедший пёс смотрит на него очень умными глазами и лает, будто пытаясь ответить. Или он просто может читать людские мысли?       А что же Аято? Он вряд ли выразит хоть что-нибудь, кроме официального соболезнования и сделает вид, что его ничто не тревожит. И, конечно же, озаботится о семье служанки, только нервно пожав плечами, когда Тома скажет, что он всё-таки тревожился. Он всегда держит ухо востро, особенно когда когда дело касается его людей, части его клана. Напасть на одного из них — нанести личное оскорбление господину Камисато. Гордому и готовому дойти в своих прошениях даже до Сёгуна господину Камисато. Привыкшему бороться за честь клана и заплутавшему между понятием «право» и «долг» господину Камисато.       Управляющий сжимает губы, чувствуя, что, наверное, даже сможет заплакать, если продолжит думать об Аято настолько глубоко, и поспешно отворачивается от сытых и желающих играть зверей. Он же вряд ли счастлив, его несчастный господин. Наверное, Тома бы с ума сошёл каждый день вставать с мыслью, что он — глава знатной семьи, обязанный следить за поведением и неспособный даже встретиться со своим возлюбленным, если тот сам не придёт. Это же с ума сойти — иметь столько свободы, столько богатства и не мочь их применить!       Нет, у них просто разный… как это назвала Люмин однажды? Менталитет? Да, кажется менталитет. Аято не выглядит недовольным положением дел, кажется, он попросту не знает, что бывает иначе. А Тома… Тома ведь вырос в Мондштате, городе постоянно меняющихся ветров и свободы. Конечно, он будет думать иначе.       Вообще, что он может дать господину? Конечно, как слуга он и вправду неплох — почти что всё умеет и берётся за любое поручение с искренней готовностью. Но как возлюбленный?       Аято ценит преданность. Он не раз признавался в этом управляющему, лёжа головой на его коленях и смотря с какой-то тоской на далёкие звёзды. Но что он может ценить ещё такого, что есть в Томе? Видно, страсть мыслить наперекор указам Сёгуна и умение попадать в самые отвратительные ситуации.       Управляющий всё же утирает несколько слезинок и встаёт, отряхивая колени. Ему пора идти в имение и заниматься повседневной работой, будто ничего не произошло и сегодня такой же обычный солнечный денёк, как и всегда.       Только, наверное, заглянет всё-таки к Гудзи Яэ, чтобы помолиться. За Аято и Аяку, конечно, а не за себя. Для себя Тома так и не научился просить у этого чужого, карающего Архонта. Он навсегда остался сердцем там, в Мондштате, с рассказами о Барбатосе и его доброте. Правда, к сожалению, Барбатос вряд ли откликнется на его просьбы уберечь господ.       Управляющий тяжело вздыхает, преодолевая последнюю ступень и подходя наконец к вершине горы. Он, конечно, мог просто телепортироваться, но Электро Архонт, как он надеется, прислушается скорее к молитве того, кто пришёл к ней через лес, запыхавшись. Или, быть может, это не имеет значения? Сёгун не похожа на того, кто будет хлопотать о счастье отдельно взятых людей.       Тома со стыдом признаётся себе, что рад отсутствию госпожи Яэ Мико. Она слишком пугает юношу каждым жестом и брошенными всегда только с умыслом словами. Этим она особенно напоминает ему господина. Наверное, от того страх только и крепчает.       Управляющий тихо извиняется перед Райден, зачем-то молитвенно складывая руки, и кладёт подношение с выражением искреннего смирения и мольбы. Он понимает, что дурно начал день, но надеется, что хотя бы закончит его хорошо. Он хочет поработать и сделать так, чтобы господа Камисато улыбались и забыли обо всех печалях.       А ещё надо поговорить с Люмин. Она много повидала, много знает, поэтому наверняка поможет Аято и Аяке в расследовании. Ну или хотя бы просто будет рядом. Томе достаточно того, что где-то поблизости есть ещё одна верная подруга клана.       Управляющий прикидывает в уме, что он скажет господам, когда вернётся, рассеянно бредя по ступеням прочь из храма, когда неожиданно врезается во что-то мягкое. Он поднимает голову и едва не падает, споткнувшись и запутавшись в ногах, всё же удерживая равновесие.       Перед ним стоит Аято, сложивший руки на груди. Острота черт его лица, не предвещающая ничего хорошего, смягчается, и Камисато улыбается, придерживая слугу за локоть. — Простите, господин Камисато, — тут же лепечет Тома, едва придя в себя от удивления. — Я не хотел уходить без предупреждения, просто… просто мои малыши заждались, и…       Вот теперь Аято смеётся. Управляющий в этом уверен, как бы он ни пытался скрыться за деликатным покашливанием. Ему даже не надо смотреть на господина, чтобы с точностью определить за этими звуками смех.       Неожиданно Камисато становится серьёзен. Он вздыхает, не разжимая ладони, и Тома заранее холодеет. В те моменты, когда господин по-настоящему серьёзен, ситуация дурна. — Я не собирался тебя отчитывать, — мягко начинает Аято, что пугает Тому ещё больше. — Ты всегда ходишь кормить этих животных. — Но тогда… — Служанка умерла, — будто для себя тихо говорит Камисато, задумываясь. — Не лучший день для неожиданного исчезновения. — Я… — Нет, ты не виноват, Тома. Я не зол.       Управляющий кивает, ровным счётом ничего не понимая. — Просто не выходи без охраны. Мне кажется, это дело как-то связано с тобой. Того же мнения придерживается Аяка, поэтому тебе придётся смириться. — Я не собирался возражать, — негромко сообщает Тома, смотря господину прямиком в глаза. — Ты тоже так считаешь, верно? — Я не знаю, как считать. Я представлял важность только во время Сопротивления, поэтому ничего не понимаю.       Аято молчит, смотря сначала куда-то за спину возлюбленного, а затем на лоб. Это довольно сложная задача, учитывая, что они почти что одного роста, а он стоит ощутимо ниже, но господин Камисато не отступается от позиции.       Томе отчего-то кажется, что на самом деле Аято хотел бы посмотреть ему в глаза, но не смог. — Важность человека определяется множеством факторов, Тома, — наконец говорит он. — Может быть, ты ненавистен кому-то так же, как любим мне. В любом случае, это не отменяет того, что я попросил бы тебя не выходить из поместья. — Попросил? — Управляющий поднимает брови. — Просто прика…       Камисато останавливает его одним изящным взмахом руки. Он облизывает губы и наконец опускает взгляд, буквально пожирая глазами лицо слуги. — Зачем ты ходил к Яэ Мико? — спрашивает он, и Тома замечает странное напряжение всего существа Аято. — Она звала тебя? — Госпожа Гудзи? — Управляющий недоуменно хлопает глазами. — Нет. Её здесь даже не было. — Да? Ты просто хотел помолиться?       Тома кивает, зачем-то отступая. Аято улыбается, словно извиняясь за порыв, и поднимает руку, удерживая слугу за куртку. — Прости, — говорит он, удивляя управляющего ещё больше. — Я забыл, что ты молишься и Электро Архонту. С недавних пор я сам всё больше склоняюсь к Анемо.       Тома машет руками, содрогаясь, что хоть кто-нибудь услышит эти слова, брошенные так неосмотрительно, но Аято ловит одну из них и мягко целует костяшки дрожащих пальцев, на этот раз не скрывая смеха. — Даже если кто-то услышит наш разговор, даю слово, у него и мысли обо мне промелькнёт. Тем более, разве ты не слышал, что Сёгун становится всё лояльнее и лояльнее?       Управляющему отчего-то знакомо это выражение, но он совершенно не помнит, что оно означает. Наверное, что-то хорошее, раз Аято использует его в свою защиту. — Хорошо, — неуверенно отвечает он, пряча глаза. — Но это ведь может дурно сказаться на Вашей репутации, и… — Вашей? Тома, умоляю, я пришёл сюда не для того, чтобы ты продолжал обращаться ко мне подобным образом. Со слугой я могу поговорить в любом месте, знаешь ли, и совершенно необязательно было мчаться искать тебя.       Тома даже открывает рот, но мигом его захлопывает, только удивлённо моргая. — В… Ты искал меня столько времени только чтобы поговорить? Оно того не стоило, я ведь…       Аято покашливает, поджимая губы. — Нет, поговорить мне потребовалось после того, как я нашёл тебя. Видишь ли, становится немного страшно, когда на твоего возлюбленного совершено уже два покушения, а он сам куда-то пропадает. — Но собачки… — Ты думаешь, я вспомнил о них, пока Аяка не сказала? — У меня на столе лежало расписание, — слабым голосом оправдывается Тома, чувствуя себя очень виноватым за неожиданное исчезновение.        Действительно, почему он никого не предупредил? Ведь он обязан был находиться рядом с господами!       Камисато морщится, отводя глаза. — Я не думал об этом. Я вообще ни о чём не думал, — признаётся он, и управляющий замечает, что его щёки слабо краснеют. — Просто испугался.       Тома улыбается, понимая, как, наверное, это отвратительно по отношению к Аято, но ничего не может с собой поделать. Он чувствует укол странного счастья, уверенности, что он и вправду любим и ценен, и делает шаг вперёд, чтобы обнять господина, зарывшись лицом в его волосы.       Камисато смеётся, слегка надрывно, чтобы не звучало фальши, но всё же радостно. — Расскажи мне про Мондштат, пока нам не нужно возвращаться, — просит он, заглядывая в зелёные глаза возлюбленного.