Обещание под священной сакурой

      Наверное, всё же слишком поздно, когда Аято отводит Тому обратно в поместье. Конечно, нет совершенно ничего зазорного в том, что они навестили чайный дом, а не пришли к обеду, но управляющему всё равно не по себе, даже когда он узнаёт, что Аяка была предупреждена.       Разве сейчас, в мирное время, существует хоть одно оправдание, благодаря которому его господин мог избрать местом встречи не их родной дом? Разве не странно выглядели они, гуляющие вдвоём по лесу и даже зашедшие в деревеньку? Господин Камисато, глава Комиссии, уж точно не отличался склонностью к сентиментальности и наслаждению природой в глазах обычных жителей. Да что уж говорить, Тома сам-то долго не мог разобраться в самых тонкостях его душевного устройства!       Управляющий просто надеется, что этот инцидент замечен не был или же ему найдётся объяснение. В таких делах господин Камисато всегда был хорош, на него можно положиться. К тому же, слуги поместья среди обычного люда, не принимавшего участия в Сопротивлении, вызывают слишком мало интереса, а о Аято судачить громко не посмеют.       Аяка обнаруживает своё присутствие как раз тогда, когда Тома наводит порядок среди засыхающих кустов, негромко кашлянув прямо у него за спиной. Управляющий подскакивает на месте и едва не роняет наземь упёртую в забор метлу, тут же оборачиваясь и пытаясь достаточно почтительно поклониться. — Госпожа Камисато, что... — начинает он, но оказывается прерван прижавшимся к его губам белоснежным пальчиком. — Не стоит любезностей, Тома, — говорит Аяка, улыбаясь. — Ты уже давно член нашей семьи.       Тома кивает, не совсем понимая, к чему она клонит и надеясь, что госпожа сама ему всё объяснит. — Я хотела попросить тебя об одном одолжении, Тома. — Одолжении? Вы можете приказать мне что угодно, и я...       Девушка поджимает губки, и управляющий тут же умолкает, не смея расстраивать её. — Ты член нашей семьи, верно? — спрашивает Аяка, и Томе кажется немного странным блеск, промелькнувший на секунду в её глазах. — Я очень надеюсь на это, — отзывается он, легонько кланяясь. — Это большая честь для такого, как я.       Госпожа Камисато отводит взгляд, будто пытаясь разобраться в мыслях, и глубоко вздыхает. — Прости, — наконец говорит она. — Лучше я и правда спрошу у брата, чем у тебя. — Спросите что, госпожа? Я готов ответить на любой Ваш вопрос, если Вы его сформулируете. Это мой долг, и... — Нет, не стоит. Пустяки, Тома. Лучше отдохни сегодня, а оставшиеся дела дай другим слугам, хорошо? — Но, госпожа, я не могу доверять им во всём. Мне нужно закончить очистку до завтрашнего дня, а... а ни у кого, кроме меня, нет Пиро глаза Бога. Можно мне хотя бы закончить с этим делом? Я действительно сегодня хорошенько отдохнул, госпожа. Вы верите мне?       Девушка вздыхает и качает головой, улыбаясь управляющему одной из самых очаровательных улыбок, которую он когда-либо видел. — Ты незаменимый друг, Тома, — говорит она, сжимая его предплечье на секунду. — Боюсь даже представить, что мы с Аято делали бы без тебя. — Право, госпожа, Вы льстите мне. Многие слуги... — Не возражай, — мягко журит его Аяка. — И, пожалуйста, сделай этот день днём отдыха для себя, ладно? Не стоит переусердствовать.       Тома открывает рот, чтобы что-то ответить, но госпожа Камисато просто кивает ему и направляется обратно к поместью, оставляя юношу с неразрешёнными вопросами в одиночестве, очевидно, полагая, что он имеет достаточно сил для борьбы с любопытством. Поначалу управляющий и вправду способен сопротивляться ему, тихо напевая под нос и наводя порядок во дворе и припоминая последние его дела с Аято, которые могли бы взволновать Аяку.       Но чем больше сухих веток оказывается сожжено, чем темнее становится во дворе, тем сильнее разгорается желание узнать, какие же вопросы госпожа не смогла ему задать. Тома напоминает себе, что совать нос не в свои дела — дурное дело, но ничего не может поделать с волнением об Аяке. Вдруг она нервничает из-за тех глупых уловок, направленных, вроде как, убить его? Тогда хорошо, что она обратилась именно к своему брату, а не к управляющему. Тома вряд ли смог бы убедить её, что всё в порядке — слишком заметна была бы фальшь и запрятанный в глубине его сердца страх. — Ты задержался, — замечает Люмин, когда юноша входит в столовую.       Он вздрагивает всем телом, едва не доставая копьё, и только через несколько секунд вздыхает свободнее, наконец осознавая, что перед ним подруга. Следует признать, что это немного странно — сидеть перед пустым столом поздним вечером и, кажется, вполне довольствоваться этим. — Да, дворик немного зарос, — бормочет Тома, подходя к подруге ближе и кидая на неё озадаченный взгляд. — Что ты здесь делаешь? — Жду тебя, — признаётся девушка со смешком. — Паймон отказалась идти в нашу комнату, так что выбора у меня не было. — Почему именно в столовой? Существует множество других комнат. Может быть, вы хотите перекусить? — Нет уж! — звонко отзывается появляющаяся из самого тёмного угла компаньонка. — Паймон кусок в горло не лезет! Да где это видано, чтобы по дому шныряли толпы убийц? Паймон отказывается... — Толпы убийц? — ещё более переставая понимать происходящее, спрашивает управляющий, забыв даже извиниться перед Паймон, что прервал её. — Какие толпы убийц?       Путешественница вздыхает, обнаруживая невероятный интерес к своим ногтям, и молчит некоторое время, прежде чем наконец заговорить. Тома наблюдает за тем, как вздрагивают её веки и ресницы и как ладони медленно сжимаются на коленях девушки, пока Паймон возвращается на привычное место у её плеча. — Господин Камисато сказал, что усилит охрану, вот Паймон и переживает, — объясняет Люмин. — Разве хоть одно живое существо способно сразиться с тобой на равных? — удивлённо спрашивает юноша. — Ты ведь даже с сёгуном смогла подраться. — Знает Паймон этих инадзумцев! Как выскочит какой-нибудь злодей, с ног до головы закутанный в чёрное и неотличимый ночью от стены, и всё, никакие навыки Люмин не помогут! — Мне всегда казалось, что ниндзя преданы господину Камисато. Это же их работа, нет? — Паймон это не волнует! Всякие люди встречаются! — назидательно уведомляет компаньонка и в подтверждение слов топает ножкой по воздуху. — Ты думаешь, что он хороший, а он раз, и обманет. Лучше уж быть там, куда всегда могут прибежать слуги, чем запереться в одиночестве. Даже Аяка с Аято что-то обсуждают, настолько важное здесь происходит! — Ты думаешь, они говорят об этом? — А о чём же? Паймон в этом уверена! Может быть, Паймон могла бы даже дословно передать их разговор, если бы Люмин не оказалась такой букой! — Но это не то положение, в котором нам необходимо подслушивать, Паймон, — слабо оправдывается Путешественница, всплёскивая руками. — К тому же, мне кажется, Аяка занята и иными мыслями. — Конечно, — подтверждает юноша. — Близится празднество в честь... — Вот, ещё и празднество. У них хватает дел кроме этого нападения. И вообще, Аяка была озабочена отказом брата от свадьбы, когда я беседовала с ней в последний раз. — Озабочена? Мне казалось, она поддержала его решение, — печально говорит Тома, опуская голову.       Разве госпожа Камисато хотела бы, чтобы этот брак состоялся? У неё есть на то причины, которых он не знает? Это дурно. Нарушать спокойствие и расположение её духа, а также расстраивать планы госпожи — последнее, чего хотел бы управляющий. Нет, он даже боится этого. Кто должен помогать Аяке, если не он?       Да и вообще, что он может дать Аято? Их брак ни за что не будет признан, Тома это знает. Так зачем же он мучает господина?       Управляющий вздыхает и качает головой. Ему не стоит думать подобным образом. Господин Камисато давно уже не маленький мальчик и волен сам выбирать тот путь и те отношения, которые хочет видеть в своей жизни. Если Тома и не уверен в верности его решения, он не имеет права спорить. Тем более, тогда, когда это решение слишком хорошо совпадает с желаниями управляющего. Сможет ли он вообще поднять руку на их связь? Вряд ли. — Наверное, я неправильно выразилась, — поправляется Люмин, и её глаза отчего-то становятся очень грустными, словно она способна прочитать его мысли. — Её волнует не то, что он отказал именно этому семейству, а... формальности, который последуют за этим. Ничего в этом не смыслю, поэтому и не могу нормально объяснить, прости. Ещё её пугает... Ой, мне, наверное, уже не следует это передавать. В конце концов, Аяка доверила мне последующие переживания по секрету. — Я постараюсь уверить госпожу, что...       Путешественница прижимает ладонь ко рту и быстро качает головой, останавливая друга. — Пожалуйста, не рассказывай ей этого. Конечно, Аяка не говорила, что все её переживания — секрет, только определённая часть, но всё-таки плохо передавать доверенное тебе другим людям. — Да ладно! — фыркает Паймон. — Рассказываешь же ты всё Паймон! — Но ты ведь не совсем человек, — осторожно начинает Тома. — Ты... э... — Лучшая компаньонка во всём Тейвате, да! — Девчушка складывает ручки на груди и гордо поднимает голову. — Поэтому имею право знать всё-всё, верно? Даже то, что нельзя рассказывать другим. Правильно? Это...       Паймон замолкает, когда слышит тихий звук открывающейся двери, и пытается спрятаться за Люмин, цепляясь пальчиками за плечо подруги. Управляющий, не такой суеверный и чувствующий себя в имении в достаточной безопасности просто оборачивается, даже не думая о том, чтобы вооружиться.       Он удивлённо отступает на несколько шагов, когда видит на пороге задумчивую госпожу Камисато. Девушка тоже вздрагивает, уже открыв рот, и едва не пятится, заметив слугу. — Привет, Тома, — говорит она и поспешно прибавляет: — Брат ждёт тебя.       Управляющий вздыхает, но повинуется, смиренно кланяясь Аяке и пытаясь покинуть столовую как можно скорее. Он надеется, что Аято расскажет ему что-нибудь, способной пролить свет на происходящее в поместье.