Обещание под священной сакурой

      Тома стоит несколько секунд в нерешительности, прежде чем тихо постучаться, а затем, только после подтверждения, медленно войти в комнату Аято. — Что-то случилось, господин? — спрашивает он, кланяясь и останавливаясь в дверях.       Он не знает, в каком расположении духа господин Камисато, а потому предпочитает обратиться к нему со всей вежливостью, дабы случайно не расстроить. Конечно, глупо даже предполагать, что он сможет это сделать, но управляющий не желает нарушать спокойствия Аято без его на то указа.       Камисато просто фыркает, усмехаясь, и жестом говорит Томе закрыть двери и подойти к нему поближе. В его глазах, вспыхивающих в отблесках нескольких стоящих на столе перед ним свечей, нет ни капли сердитости или печали, чего ожидал управляющий, пока шёл сюда. Неужели он ошибся и разговор Аято с сестрой носил не такой напряжённый характер? — Просто Аято, — мягко, но решительно поправляет его господин и указывает юноше сесть рядом с ним. — Хорошо, Аято, — послушно повторяет Тома, осторожно подгибая под себя ноги и устраиваясь на полу как можно удобнее. — Что случилось? Зачем ты позвал меня?       Аято блаженно прикрывает глаза, словно не слышит обращённого к нему вопроса, и опирается виском на плечо управляющего как на подушку, легонько вздыхая. Он выглядит слишком умиротворённым и расслабленным, чтобы Тома посмел допустить даже одну лишь мысль о том, чтобы потревожить его. Он просто застывает на месте с прямой, словно у статуи, спиной и боится сделать любой вздох, который был бы немного глубже обычного. — Разве должно что-то случаться, чтобы я звал тебя? — лениво спрашивает Аято, медленно накрывая руку возлюбленного своей и сжимая её. — Почему я не могу сделать это просто так?       Тома чувствует, как касаются волосы господина его щеки, как они щекочут его шею, но всё равно не предпринимает ни одной попытки подвинуться. Он только едва заметно качает головой. — Конечно нет, просто... Паймон сказала... — Паймон? — спрашивает Камисато, отрываясь от его плеча и хмурясь. — Ах, Паймон. Она определённо не то создание, которое стоит слушать.       Он возвращается в прежнюю позу, вновь расслабляясь. Похоже, причина его волнения оказывается тут же устранена, а умиротворение восстановлено. Он более не пытается заговорить, даже не пытается узнать, что же такого сказала Паймон, очевидно, полагая, что его уверения достаточно, чтобы управляющий не сомневался в том, что всё в полном порядке. — Но Люмин, похоже, тоже считает, что... — Единственное неудобство, с которым тебе придётся смириться в ближайшем будущем — усиление охраны поместья, Тома, — не открывая глаз, со вздохом произносит он таким тоном, словно объясняет что-то маленькому ребёнку. — Тебе не о чем переживать. — Спасибо, — бормочет юноша, сжимая его ладонь в своей у себя на коленях, и набирается духу, прежде чем выпалить продолжение: — Но это не то, о чём я спрашивал. Вернее, я не спрашивал, но... Я хотел бы... хотел бы быть уверенным, что тебя тоже ничего не тревожит, Аято. Разве ты не...       Камисато поднимает ладонь, чтобы сделать один полный равно изящества и настойчивости жест, заставляющий его замолчать. Он не размыкает губ какое-то время, но Тома не решается вновь заговорить, как не решился бы ни на что, если бы Аято указал ему этого не делать. Наверное, это голос уже давно укоренившейся в нём личности слуги, а не равного своему возлюбленному человека, но управляющий не может с ней ничего поделать. Он просто надеется, что Камисато не будет на него сердится, когда осознает эту его черту. — Я бы солгал, если бы сказал, что меня ничего не волнует, — медленно произносит он, и Тома видит, как дрожат его ресницы, когда он приоткрывает глаза. — Но это не имеет значения. — Имеет! — восклицает юноша, пожалуй, слишком запальчиво и резко, и тут же умолкает, стыдливо опуская взгляд.       Аято смеётся, тихо, но искренне, и изворачивается, чтобы запечатлеть на щеке возлюбленного лёгкий поцелуй. — Как тебе угодно, любовь моя, — отзывается он с долей иронии, продолжая смеяться. — Но разве тебе будет интересно слушать все эти глупости? — Это не глупости, — возражает Тома уже гораздо более спокойно. — Если ты о чём-то переживаешь, я хочу знать это, потому что... То есть, возможно, я не имею права это знать, но... если ты позволишь... — Ты имеешь право знать всё, Тома, — с улыбкой в голосе отвечает ему господин. — Тем более... Нет, неважно. Дела в имении ничто не нарушит, если ты или кто-нибудь, кого ты пошлёшь, найдёт новую служанку на замену той. Я же не буду спокоен до того момента, как собственными руками не изловлю того, кто задумал тебе навредить, поскольку ты находишься в опасности. — Но ведь ты сказал, что усилишь охрану. Разве сможет хоть кто-то пробраться, если вокруг будет сновать толпа ниндзя?       Аято смеётся, на это раз громко, вздрагивая, и подносит к губам руку Томы, чтобы поцеловать и сжать её, уже не опуская на пол, а держа рядом со своим сердцем. — Только ты можешь отозваться подобным образом о моих людях, Тома, — говорит он наконец. — Я проявил неуважение? — быстро спрашивает юноша, готовый тут же извиниться. — Они... — Неуважение? Ты неспособен проявить его, любовь моя. К тому же, не думаю, что они сильно бы расстроились, если бы услышали твоё мнение. Вряд ли моих людей вообще волнует, что думает о них кто-либо, кроме меня.       Управляющий открывает рот, чтобы возразить, сказать, что одного из людей Аято точно волнует не только то, что о нём говорят в поместье, но и то, как он вместе с остальными слугами держат репутацию клана за пределами жилища господ Камисато, но всё же не решается. — Ты не в счёт, Тома, — бормочет Аято, — Я не считаю тебя своим слугой. Ты уже давно стал чем-то гораздо большим и для меня, и для Аяки.       Тома улыбается, краснея, и кивает, прижимаясь виском к голове возлюбленного, позволяя его нескольким торчащим волоскам спутаться и потонуть в шевелюре Аято. — Но всё же, отчего ты волнуешься? Ты ведь сам сказал, что усиливаешь охрану. Не смогу же я раствориться от дуновения ветерка, — после длительного молчания заговаривает Тома, притираясь к Аято щекой.       Камисато покачивает головой, но не возражает возлюбленному в устной форме, очевидно, предпочитая оставить свои мысли при себе. Управляющему это не нравится, потому что тогда он не сможет оспорить все те глупости, что Аято держит в себе, не желая ни с кем делиться, но он не решается ничего требовать. — Может быть, я смогу сделать что-нибудь, чтобы ты не был огорчён? — осторожно спрашивает юноша, кидая взгляд на ту часть господина, которую может лицезреть. — Я не огорчён, — отрезает Аято, но тут же смягчается и добавляет: — Пока ты у меня на виду, я не забываю об опасности, грозящей тебе. — Тогда я постараюсь всегда быть перед тобой, — с воодушевлением обещает Тома, улыбаясь. — Конечно, некоторые дела могут помешать, но я всё равно буду стараться, честно.       Он не замечает скользнувшую по губам господина улыбку, только слышит его короткий вздох, слишком подозрительно напоминающий усмешку. — Что ж, тогда тебе придётся остаться здесь на всю ночь, как и вчера, — уведомляет Аято уж слишком весело, чтобы управляющий поверил в его серьёзность. — Аято! — восклицает он, желая подтолкнуть Камисато в плечо, но всё же просто фыркает, ограничиваясь таким выражением недовольства. — Разве можешь ты покинуть меня? Оставить в тревоге? — с фальшивым огорчением интересуется Камисато, оставляя на чужой ладони новый поцелуй.       Тома мотает головой, смиряясь со своей участью и втайне ей довольный. Он хороший слуга и ни за что не покинет своего господина, если тот желает сохранить при себе его общество. — Пожалуйста, Аято, позволь мне потушить свечу, — в который раз умоляет Тома, ворочаясь в объятиях господина, не в силах найти комфортную позу для сна, пока знает, насколько неэкономно и бесполезно растрачивается подобный предмет. — С ней спокойнее, — мягко отрезает Аято, прижимая его к себе как можно ближе и зарываясь губами в его распущенные спутанные волосы. — И так я могу видеть тебя. — Но это бессмысленно... — слабо возражает Тома, не желая сдаваться настолько быстро. — Она не даёт ничего, кроме света, а он не нужен для сна. — Мне нужен. — Но Аято...       Камисато просто мычит, призывая его к молчанию, и удовлетворённо вздыхает, блаженно закрывая глаза. Он забирается пальцами в светлые волосы управляющего, играясь с ними на его спине и легонько щекоча слегка влажную кожу ногтями, похоже, совершенно не собираясь засыпать. — Если кто-то попробует войти через окно или дверь, она, скорее всего, погаснет, — объясняет он, смотря скорее в стену, чем на Тому, и кивает самому себе. — Как ты это увидишь, если будешь спать? — интересуется управляющий, легонько улыбаясь и находя удобное положение, в котором может уткнуться в плечо возлюбленного. — Ты прав. Следует поставить больше свечей, чтобы заметить темноту, если они погаснут. — Нет! — восклицает Тома, пытаясь подняться, но оказываясь тут же погребённым под рукой Аято обратно. — Ты не боишься, что кто-нибудь подкрадётся к нам ночью и убьёт?       Управляющий заглядывает в лицо Аято, насколько позволяет их поза, и качает головой, не понимая, как читать его эмоции в неверном отблеске огонька. Господин снова вздумал шутить или действительно ожидает чего-то подобного? Стоит ли ему бояться?       Камисато разрешает его сомнения через минуту, наконец не выдерживая и разражаясь хохотом, от которого дрожит всё его тело. — Архонты, Тома, видел бы ты своё лицо, — едва выдыхает он сквозь смех. — Неужели ты правда поверил, что я не расставил повсюду своих людей? Помнится, я говорил тебе об этом. И, следует отметить не в твою пользу, не так давно, если память не изменяет мне. — Да, но... Я просто не ожидал, что... что... Аято, как ты можешь так обманывать меня, а потом смеяться? Дурная шутка!       Улыбка тут же исчезает с лица, и он становится похож на провинившегося щенка. — Прости, — бормочет Аято в замешательстве, кажется, теперь задумавшись о его чувствах. — Прощаю, — отвечает Тома с улыбкой. — Разве я могу не простить тебя? — Не знаю. В любом случае, у меня есть беспроигрышный способ заставить тебя простить.       Юноша закатывает глаза, чувствуя, как он спускает руку ниже, прямиком к его ягодицам, но кивает. — Хорошо, — шепчет он.