Обещание под священной сакурой

      Тома неловко ёрзает, боясь издать слишком большой шум или случайным телодвижением загасить, а то и уронить, стоящую рядом с постелю Аято свечу. Он облизывает пересохшие губы, не в силах оторвать глаз от того, с каким обожанием и нежностью его возлюбленный касается каждой части его тела, до какой только способен дотянуться.       Управляющий едва не смеётся от щекотки, когда тот доходит до его щиколоток, а затем ведёт ладонями выше, сдерживаясь лишь в последний миг. Камисато, кажется, замечает его реакцию, и тихонько фыркает себе под нос, останавливаясь на бёдрах.       Аято касается единственного шрама Томы в этой зоне, а затем медленно опускается руками к ягодицам, подняв взгляд и вглядываясь в зелёные, ещё более магические от неверного освещения свечи, глаза. Управляющий не возражает, наоборот, даже подаётся навстречу его движениям, моргая словно довольная кошка, и легонько кивает.       Верно, кошка. Тома точно был бы ею, если бы не стал человеком. Или всё-таки собака? Пожалуй, нрав его возлюбленного слишком кроток и предан, чтобы он был котом, решает Аято. Хотя сейчас, когда он человек, положение гораздо, гораздо лучше. Что бы Камисато делал без его верности и любви? Он боится даже представить себе.       Управляющий впитывает каждой клеткой своего тела приглушённый аромат трав, появляющийся в воздухе, когда Аято откупоривает небольшую бутылочку со слизью слайма. Раньше Тома даже и не понимал, к чему добавлять все эти запахи туда, где они, вроде как, не должны иметь никакого смысла. Теперь же он прекрасно осознаёт, насколько важна эта маленькая деталь. Аромат помогает ему расслабиться и отдаться рукам господина полностью. Вероятно, этого не произошло бы, не доверяй он своему возлюбленному, потому что нет ещё такого средства, которое способно было бы повлиять на разум, не подменив изначальные мысли, но, тем не менее, управляющий наслаждается ароматом и создающейся атмосферой.       Свеча негромко потрескивает, становясь всё меньше и меньше, но никто не обращает на неё никакого внимания. Томе просто не до этого сейчас, когда он чувствует прикосновение тёплых пальцев к своему ещё сжатому входу и раздвигает шире ноги, а Аято уже давно решил, что просто зажжёт другую, когда эта догорит, как бы его экономный возлюбленный ни возражал. В конце концов, если он и соглашается спать с Томой без освещения, то в моменты их близости он желает видеть каждую черту его лица так же чётко и ярко, как если бы они занимались этим днём.       Камисато шепчет какую-то нежную бессмыслицу, не имеющую иной цели как просто говорить с управляющим, чтобы слышать собственный голос и наблюдать за малейшими движениями его стыдливо прикрывающихся век и дрожащих ресниц.       Румянец ползёт по лицу Томы, придавая его коже ещё более восхитительный по мнению Аято оттенок, подчёркивающий разгорающееся в его глазах пламя.       Он не так узок, как обычно, поскольку прошло ещё слишком мало времени с тех пор, как Камисато брал его в последний раз, поэтому растяжка могла бы занять меньше времени, если бы Аято этого хотел. Но он не хочет. Он хочет ловить чужие вздохи губами так же, как и всегда, он хочет слизывать едва заметные капли пота с пылающей жаром кожи, хочет оглаживать свободной рукой талию возлюбленного и его подрагивающий живот. Эта часть приносит ему почти столько же удовольствия, как и нахождение внутри Томы.       Управляющий поднимает руки, с разбивающей его господину сердце нежностью касаясь его висков и щёк, а затем втягивает его в очередной поцелуй, словно пытаясь выразить им всю страсть и любовь, которые не может объяснить словам. Аято кусается, отрываясь от него, и тихо хихикает, прижимаясь своим лбом к чужому. Он очень доволен своей небольшой выходкой, хоть она и была слишком уж безобидной для такого человека, как он. Тома ничего не говорит, только кусает изнутри щёку и улыбается так, как улыбнулась бы, наверное, мать своему непослушному и непоседливому ребёнку.       Камисато сгорает от этого и сам, хоть и обладает элементом гидро. Сейчас это совершенно неважно, ибо в объятиях возлюбленного он всегда становится пламенем.       Управляющий немо одобряет то, как Аято наконец вытаскивает пальцы и щедро заливает в ещё не до конца закрывшееся отверстие слизь слайма, наблюдая за каждой тягучей капелей так, будто она создана из драгоценных камней.       Тома глубоко вздыхает, и Камисато не может оторвать взгляда от того, как его грудь неровно приподнимается и опускается. Управляющий кивает, будто Аято вслух попросил его согласия, а не просто посмотрел в зелёные глаза, и закидывает голову, набираясь смелости.       Он медленно тянется к руке господина, не занятой смазыванием его члена, и неуверенно касается своими пальцами чужих, пытаясь выпросить разрешение. Мужчина не отказывает ему, даже наоборот. Он сжимает ладонь возлюбленного, переплетая пальцы, и опирается на неё, когда пристраивается к сжимающейся дырочке, чтобы в один глубокий тягучий толчок преодолеть почти что половину пути.       Тома вспыхивает, словно свеча рядом с постелью, и зажмуривается, тихо мыча от удовольствия. В этот раз он не хочет быть громким: нинздя, которые должны защищать жизнь его господина, насколько ему известно, обладают прекрасным слухом. Позор для Аято — последнее, чего желает управляющий, поэтому он пытается собраться даже тогда, когда делать этого совершенно не хочется.       Тома раскрывает рот, не издавая почти ни звука, и Камисато не может более сдерживать желание впиться в эти уже опухшие губы, покрыть их поцелуями и укусами. Аято чувствует себя странником, в пустыне забредшим в оазис, прохладный и полный сочных плодов, когда наконец касается языком чужой кожи.

Он может слышать, как дышит его возлюбленный, может коснуться бешено бьющегося в его дрожащей груди сердца и почувствовать, как его ритму вторит кровь, если покрепче сожмёт ладонь на шее управляющего. Тома осторожно сглатывает, смотря на Камисато немного затуманившимися глазами, и Аято неожиданно осознаёт, что управляющий оказывается для него всем миром, гораздо более тёплым и нежным, чем тот, что ожидает их, когда они выйдут из этой комнаты. Право, да надо ли им выходить?       Камисато погружается в возлюбленного до самого конца, почти что не издавая бёдрами ни звука, и облизывает губы, не в силах уже оторвать взгляд от открывшейся ему картины. Сейчас он даже рад, что не зажёг больше свечей. В игре теней и мягкого, любящего света Аято может угадать очертания тёплого влажного тела Томы гораздо лучше, чем если бы его освещали даже сотни фонарей. Сейчас ни один шрам не имеет значения, ни одна шероховатость не заметна.       Сейчас обнажена душа его возлюбленного, и его плоть, какой бы прекрасной она ни была, отступает перед внутренней красотой управляющего, несмело выглядывающей из каждой его сокрытой тенью поры.       Камисато уверен, что он сходит с ума, но такой человек, как Тома, того определённо стоит. Нет, он стоит даже большего, но либо у Аято слишком развит мозг, либо судьба решила пожалеть его. Оба варианта будут для него добрым предзнаменованием, подтверждающим, что он движется в верном направлении, разрабатывая небольшой, но от того не менее значительный план. Да даже если и не прав, он уже не остановится. Нет такой вещи, на которую бы мужчина добровольно согласился променять преданность и любовь своего управляющего. Он хочет дать хоть что-нибудь взамен, хотя бы ту жалкую кроху, на какую способен.       Конечно, Тома может и не согласиться с его идеей, он может отвергнуть Аято, но он отчего-то уверен, что этого не произойдёт. Скорее всего, в его крови просто говорит бурлящее желание, застилающее все остальные чувства. Тем лучше, раз это отсрочит горькое разочарование, решает Камисато.       Он медленно выходит почти до конца и толкается обратно, не отрывая взгляда от лица возлюбленного. Он хочет запечатлеть каждое движение, каждую малейшую деталь того, как Тома наслаждается их близостью. Аято надеется, что сможет напиться его любовью, ибо он совершенно уже засох, сможет загореться, потому что ему холодно без этого существа, и сможет обрести свет, исходящий от Томы.       Управляющий цепляется дрожащими пальцами за чужие бицепсы, ёрзая по и без того мятым простыням. Он очаровательно улыбается, уже не пытаясь стыдливо спрятаться, и никак не мешает Камисато лицезреть его счастье.       В этот раз Тома не выглядит так, словно сейчас взорвётся. Он скорее медленно и мягко покачивается на волнах удовольствия и наслаждается тем, что Аято пытается провести эту ночь неторопливо.       Камисато видит, как слизь вытекает из растянутой дырочки возлюбленного, пока он выходит и входит, делая упор на глубину проникновения. Он чувствует, что начинает задыхаться от того, как жарко вокруг них, как узко Тома сжимает его в себе и как он его любит.       Аято переносит вес на обе руки, стискивая в них ладони управляющего, и ускоряется, начиная всё меньше и меньше беспокоиться о том, насколько щадящим является его темп. Тома тихо вскрикивает каждый раз, стоит только члену его господина погрузиться до конца, даря ему приятное растяжение и прижимаясь к чувствительной точке глубоко внутри.       Управляющий пытается что-то сказать, но слова застревают на его губах, растворяясь в воздухе несколькими жалкими тихими звуками. Камисато не жалеет, что так и не узнаёт, что Тома хотел ему передать. Его глаза итак говорят обо всех чувствах юноши гораздо лучше даже самых красивых и нежных слов.       Аято прижимается своим лбом к чужому и опускает веки, пытаясь проникнуться каждой секундой этой ночи, чтобы запечатлеть её навсегда. Управляющий тихо фыркает, кажется, несколько развеселённый этим жестом, и почти что невесомо касается губами кончика носа возлюбленного.       Камисато чувствует улыбку на чужих губах и улыбается в ответ, почти что становясь глухим от того, как скачет сердце у него в груди. Обычно оно так ускоряется только в момент опасности, но сейчас Аято не ощущается ничего подобного, скорее даже наоборот.       Давненько он не ощущал себя в такой безопасности и любви, пусть у него под окнами и разгуливает некий неизвестный убийца.