Часть 11
30 апреля 2023 г., 23:12
Впрочем, какие бы мысли не посещали голову Аято, положение Томы никак не меняется, разве что теперь где-нибудь рядом с ним всегда караулит один из верных людей клана Камисато, к которым управляющий никак не может привыкнуть.
Люмин только кидает быстрые лукавые взгляды, когда Тома уходит на ночь в комнату господина, но ничего не говорит и, пытается даже держать в секрете свои мысли по этому поводу. Только Паймон остаётся в своём духе: она неподражаемо ворчит и имеет всегда тысячу предположений, не имеющих никакой связи с реальностью, поражающих управляющего своей наивностью. Да, эта малышка, столько уже прошедшая с Путешественницей бок о бок и имеющая на некоторые вещи гораздо более практичные взгляды, похоже, и вправду особенная.
Люмин уже отчаялась и потому не желает подруге никаких замечаний, сколь бы некультурно она себя ни вела, ограничиваясь тем, что качает головой и просит за неё у Томы прощения. Управляющий искренне не понимает, как можно сердиться на предположения такого очаровательного создания, становящиеся всё более и более фантастичными.
Аято же предпочитает попросту не обращать внимания на Паймон, если та начинает говорить странные вещи, или отвечает ей полушутя, так что Путешественница не может даже извиняться перед ним, поскольку итак видит, что, если кого-то в итоге подобные разговоры и задевают, так это её подругу.
Только Аяка становится всё более и более молчаливой и задумчивой. Похоже, она стоит перед сложным выбором, но каждый вопрос Томы отвергает и старается перевести тему. У управляющего сердце от этого обливается кровью, но он не способен ничего сделать, пока госпожа не пожелает раскрыться ему самостоятельно.
— Аято, — тихо зовёт юноша, когда они в который раз остаются наедине.
Камисато поворачивает к нему голову, видно, считая, что этого вполне достаточно, и лениво перебирает в руках ткань нижней одежды. Его волосы свободно падают на постель, обрамляя сейчас не выражающее ничего, кроме спокойствия и довольства лицо, и Томе хочется зарыться в них пальцами и утонуть. Тем не менее, он не поднимается со своего места, принуждая себя для начала завершить работу за столом, а уже затем позволить себе эту награду.
Управляющий колет палец иголкой и тихо охает, принимаясь слизывать капельку крови, и только после этого начинает говорить, поведя плечом.
— Мне кажется, слухи уже поползли не только по поместью, — облизав губы, несмело произносит Тома, будто ожидая, что господин обвинит во всём его.
Камисато молчит несколько секунд, заставляя возлюбленного перепугаться, но затем со вздохом откидывается на подушки.
— Слухи? Какие слухи? — спрашивает он с искренним недоумением. — Что тебя убить хотели? Так это итак всё известно.
Управляющий заливается краской и склоняет голову к груди, не зная, где ему найти силы, чтобы объясниться. Аято просто подшучивает над ним, верно? Он не может не понимать, о каких слухах Тома говорит!
— Нет, — говорит юноша. — Я говорю о… нас.
Он кидает осторожный, быстрый взгляд на господина, тут же возвращая загоревшиеся глаза к шитью. Он даже не пытается уверить себя, что боится уколоться вновь, поскольку даже Камисато должен был успеть заметить его стыд.
— О нас? — спрашивает Аято и шевелится, устраиваясь удобнее. — Разве кто-то говорит?
Тома застывает, едва не роняя иголку на пол. Господин действительно не знал? Разве слуги в поместье наконец научились соблюдать осторожность, когда судачат о том о сём? Нет, управляющий же сам несколько раз слышал их разговоры!
— Быть может, я ошибаюсь, — быстро отвечает юноша, облизывая губы и натянуто улыбаясь. — Да, должно быть, так. Мне просто послышалось.
— Кто-то смеет… — Камисато запинается, садясь, и кидает в сторону возлюбленного гневный взгляд, не имеющий никакого отношения к Томе. — И что же, есть в этих разговорах доля правды?
— Я не знаю, — бормочет управляющий. — Говорю же, что наверняка ошибся…
Он смотрит на Аято широко раскрытыми умоляющими глазами, наконец откладывая так и не завершённую работу на столик. Тома не решается её продолжить, боясь попросту испортить все труды неловкими движениями подрагивающих пальцев.
Камисато хмурится, похоже, не становясь от этого менее непреклонным. Он слишком хорошо знает нрав своего управляющего, чтобы так легко поверить в его попытки оправдать слуг. Нет, Тома, конечно, лгать не станет, тем более Аято, но он всё равно слишком близко принимает к сердцу любое наказание, данное его подчинённым по его вине.
— Хорошо, — сдаётся управляющий. — Что-то я слышал. Только если я буду это передавать, разве не выйдет так, что я и сам сплетник?
Аято смеётся и подзывает Тому к себе мягким жестом, чтобы сжать в руках его голову и зарыться пальцами в длинные ещё собранные волосы. Управляющий не возражает, просто молча недоумевает и смотрит на господина так, словно начинает сомневаться в том, что вся история с отравлением и змеёй и вправду на него никак не повлияла.
— Ты говоришь о нас с тобой. Как мы можем сплетничать?
Камисато не может удержаться от соблазна сжать чужие щёки в своих руках. Тома становится ещё очаровательнее, когда его губам приходится приобрести округлость против его воли. Он пытается открыть рот, чтобы что-нибудь ответить, но Аято не позволяет ему, наклоняясь и оставляя лёгкий и едва заметный поцелуй на краешке его губы.
— Так правду о нас говорят или нет? — спрашивает он, пытливо смотря в глаза возлюбленного.
Он меняет тактику, понимая, что просто так требовать ответа от управляющего у него не шибко-то получится. Тома опускает глаза на колени, не пытаясь вырваться, но в то же время не чувствуя себя уютно в сложившейся ситуации. Камисато это с лёгкостью читает по скованности, с которой юноша себя держит, и по дрожи его полуприкрытых век.
— Правду, — признаётся управляющий, всё так же сверля взглядом свою одежду и пол под ногами. — Не всё, конечно. Но в основном они правы.
Аято не издаёт ни звука, отпуская чужую голову и складывая руки на коленях, словно о чём-то задумавшись. С одной стороны, он и вправду не может ничего сказать пускающим слухи слугам, поскольку не знает их имён, да и если узнает, они тогда посчитают, что не зря судачили, а он должен сохранить тайну. С другой же, если он не заставит их всех молчать, они так и будут думать, что могут говорить что им вздумается.
Камисато, конечно, ожидал, что когда-нибудь пойдут разговоры, но не думал, что кто-то за стенами поместья посмеет повторять эти гнусности. Аяка расстроится, если узнает об этом, он уверен. Но что он может сделать? Аято уже не в силах оставаться без Томы ночью хотя бы и на одну лишь секунду. К тому же, его сестра сама затягивает со своим решением, утешает себя Аято. Это хотя бы небольшая очистка его совести, а всяко лучше, чем ничего.
— Ну, им же хуже, — говорит он, пожалуй, слишком уж сурово, потому что его возлюбленный вздрагивает. — И хуже тем, кто смеет судачить обо мне в городе.
Тома поджимает губы, но ничего не отвечает. Он не боится жестокости, нет. Камисато сам видел множество раз, как его управляющий отчаянно боролся во времена Охоты, как он встревал в бои со стражей после того, как стал уличён в измене сёгуну. Томе претит эта жестокость, когда можно обойтись и без неё. Ещё слишком свежи воспоминания о его мучениях на море, а затем вечном страхе перед поймавшей его стражей, и жизнь в Мондштате.
— Никто не скажет нам с тобой этого в глаза, верно? — спрашивает Аято так, словно пытается успокоить ребёнка. — А остальные слухи не имеют силы по сравнению с моим честным словом.
— Но ведь ты солжёшь, если опровергнешь их, — слабо возражает управляющий.
Камисато отмахивается от этого возражения как от пустяка.
— Пока что я ничего не опровергну. Но через месяц ни одному из них не поздоровится.
— Почему через месяц?
Аято не отвечает, ложась и маня Тому занять место рядом с ним. Управляющий медлит некоторое время, но затем сдаётся и, вздохнув, находит покрывало, чтобы лечь в одежде на него, а не на простыни.
— Давно ты начал слышать эти разговоры? — спрашивает Камисато, не сдерживая улыбки.
Тома всегда кажется ему в тысячи раз очаровательнее, если придерживается своих жёстких правил, относящихся к чистоте. Действительно, такой управляющий — настоящая мечта главы любого клана, а достался он именно Аято, и то почти задаром. Даже о жаловании не думает, не то что о возможности обокрасть Камисато во время покупок.
— Не помню, — честно признаётся юноша. — В пределах поместья, наверное, уже несколько недель. А на рынке только вчера. Не могу же я делать замечания слугам, когда они обо мне и говорят!
Аято сжимает его ладонь в своей и задумчиво глядит в потолок, что-то прикидывая.
— Да, не можешь. — Он вздыхает. — Ты ожидаешь действий от меня?
Тома удивлённо хлопает глазами.
— Ты можешь сделать ещё меньше моего, — бормочет он, боясь задеть возлюбленного. — Я просто… хотел, чтобы ты знал тоже. И… я не знаю, зачем ляпнул это, прости, Аято. Нет, ты правда должен быть предупреждён.
Камисато молчит, слегка нахмурившись, а затем фыркает и поворачивается на бок, чтобы вперить задумчивый взгляд Томе в лицо.
— Скажи, ты поверишь обещанию, которое я никак не объясню?
Управляющий вздёргивает брови.
— Зачем тебе что-то обещать, если я всё равно не пойму?
— Потом ты поймёшь.
— Через месяц? — по-доброму усмехаясь, спрашивает юноша.
Лицо Аято застывает, и Тома понимает, что случайно попал прямо в цель.
— Да, — медленно отвечает Камисато.— Ты поймёшь не позднее, чем через месяц. Но почему ты так точно определил это?
Управляющий качает головой, улыбаясь любящей улыбкой и кладя ладонь на чужую щёку.
— Я ничего не знаю о твоих планах, кроме того, что ты даёшь мне знать, Аято. Не люблю лезть не в своё дело. Ты уже упоминал этот срок сегодня, только и всего.
Камисато облегчённо вздыхает и кивает.
— Хорошо, — бормочет он, притягивая к себе возлюбленного. — Сделаю вид, что поверил тебе.
