Обещание под священной сакурой

      Оставшееся до конца дня время Тома проводит в постоянных делах, пересекая поместье с одного конца до другого едва ли не каждые полчаса и постоянно находя новую работу. Люмин честно пытается помочь ему, но, к их общему сожалению, почти что ничего не смыслит в обязанностях управляющего. — Я умею только готовить, — честно признаётся девушка, тем не менее не отпуская куст и тщательно отрезая все сухие его ветки. — Как ты удерживаешь в голове сразу столько вещей?       Тома смущённо улыбается и чешет затылок, тихо покашливая. Он не знает, следует ли разрушать образ помнящего всё-всё идеального слуги и признаваться, что забыл бы добрую половину, если бы не вёл записей, или оставить всё как есть. В конце концов, Люмин ещё успеет понять, что к чему, если захочет. — Ты очень умело обращаешься с копьём, — замечает Путешественница отрешённо, обмахиваясь от жары ладонью. — И, к тому же, твой щит… Вряд ли кто-нибудь умный осмелился напасть на тебя открыто, правда ведь?       Управляющий пожимает плечами, искренне сознаваясь, что не знает. Он никогда ещё не имел дела с кем-то умным, кто бы желал с ним драки без помощников. Репутация клана Камисато вообще имеет своё действие и, что бы ни говорили люди об их главном слуге, они не полезут в открытую вражду с человеком, находящимся под защитой Комиссии Ясиро. — Я всё думаю о той змее, — говорит Люмин, хоть никто и не просит у неё объяснений. — Ты вряд ли встретишься лицом к лицу в честном бою с человеком, подстроившим это. Правда, есть множество способов узнать о преступнике, но… Мне кажется, в любом случае нельзя будет найти достаточных улик.       Тома смущённо трёт меж пальцев сочную траву, прежде чем ответить. — Мне кажется, если опасности нет, то нет и смысла искать виновника, — бормочет юноша, не отрывая взгляда от земли. — Аято тратит слишком много силы и времени для такого слуги, как я, занимаясь расследованием. — Ты же ближе ему, чем простой слуга, — замечает Люмин странным тоном.       Управляющий поднимает брови и поворачивает голову в сторону подруги. Наверное, если бы она сейчас хотела разглядеть на его лице не только удивление, но и странный, слишком слабый, чтобы бросаться в глаза, но всё равно покалывающий его тело страх, она бы справилась с этим без особых затруднений.       Тем не менее, Путешественница, судя по всему, толкует его жест по-своему. — Ты обоим, и Аято, и Аяке, гораздо ближе слуги, — объясняет она, улыбаясь. — Разве же это хоть от кого-то секрет? От меня они уж точно не скрывают ваших отношений. А ты о чём мог подумать? Никакого иного смысла в моих словах нет.       Томе слышится что-то чрезмерно невинное в её тоне, но он решает не возражать и следует примеру девушки и растягивает губы в улыбке. Быть может, он сам расслышал нечто странное, поскольку знает, что следует переживать.       Он предпочитает ничего не ответить, сидя какое-то время в тишине и слушая отдалённые крики служанок, опять в чём-то запутавшихся, и тихое пение птиц, летающих где-то над стенами поместья. Люмин, очевидно, понимает, что тема разговора исчерпана, и со вздохом продолжает работу.       Аято возвращается домой уже вечером, когда на дворик опускается темнота, а по кустам ведут какие-то свои, одним им известные, песни сверчки. Тома ожидает его возвращения не без тревоги, хоть и понимает, что с господином не могло произойти ничего дурного.       Камисато входит в комнату сестры, в которой находится и управляющий, и отрывает Аяку от изучения сумерек за окошком тихим приветствием. Девушка спешит ему навстречу, обнимая изящными ручками, и, как кажется Томе, очень хочет задать вопрос, но никак не решается.       Сам управляющий не смеет даже шелохнуться, не имея представления о том, как следует себя вести в обществе госпожи Камисато. Аято разрешает его сомнения, осторожно опускаясь на пол рядом с ним и сжимая ладонь возлюбленного в своей, словно невзначай дотронувшись. — Совет несколько затянулся, — объясняется он, смотря на одну лишь сестру. — Как шли дела в поместье?       Тому удивляет спокойствие, с которым его господин уведомляет Аяку о затянувшемся совете. Уж не про него ли он утром сказал, что уходит на пустяковое дело?       Нет, управляющий чует самой своей кожей, что Аято слукавил. Или, быть может, говорит о ещё одном неожиданном деле, похожем на утреннее. Во всяком случае, юноша не помнит ничего из планов на сегодняшний день, а потому не может и понять, о чём идёт речь.       Госпожа Камисато, пробывшая какую-то часть дня в городе, рассказывает скорее о том, насколько хорошую ткань смогла обнаружить, чем отвечает на вопрос брата. Он, судя по всему, остаётся доволен и этим, поскольку не пытается узнать ничего иного.       Тома лишь облизывает губы, не зная, следует ли что-нибудь добавить, и тихо вздыхает, опуская глаза к тому месту, где Аято сжимает его ладонь. Он пытается не показать своим видом то, что ощущает, но ничего не может поделать с расцветающим на щеках румянцем, наверняка выглядящим странно.       Аяка присаживается напротив них, будто ничего не замечая, и наконец спрашивает брата о финале совета. Очевидно, ей известно больше, чем Томе, поскольку она проявляет живой интерес и не высказывает удивления тому, что Аято ходил на какую-то встречу. Управляющий не сердится на господина и не обижается на него. В конце концов, возлюбленный и вправду мог забыть поставить в известность его одного, вот и всё. Или, быть может, попросту счёл свой совет слишком незначительным, чтобы ставить его в план.       Глаза Аято вспыхивают странным светом и будто несколько сужаются. Быть может, это всё не более, чем игра свеч, расставленных по комнате, но Томе видится в его лице почти неуловимое изменение. Камисато словно возвращается туда, откуда пришёл, воскрешая в памяти происходящее, прежде чем склонить голову набок и ответить: — Добиться согласия требовало определённых усилий, но я сделал это, — лаконично отвечает Аято, позволяя губам расплыться в усмешке. — Неужели же я вернулся бы, не добившись своего?       Тома слышит в тоне возлюбленного гордость, и ему кажется, будто за ней спрятана незыблемость всего клана Камисато. Действительно, разве может его господин отступиться от чего-то, не получив желаемого? Управляющий и по себе знает, сколь сложно отказать Аято, готовому даже в играх и незначительных вещах, способных принести ему удовольствие, проявлять невероятное упорство. — Теперь у меня есть разрешение, и я волен использовать его, когда мне заблагорассудится. — Надеюсь, ты не прибегал к крайним мерам? — спрашивает Аяка, поднимая глаза и умоляюще взмахивая ресницами.       Томе даже нет нужды смотреть на возлюбленного, чтобы и по лицу девушки понять его ответ. Он сжимает губки, но ничего не говорит, что кажется управляющему молчаливым смирением. Будь на её месте кто-нибудь иной, не такой, как его госпожа, Тома посчитал бы, что в его глазах мерцает осуждение, но он слишком хорошо знает Аяку и их с Аято отношения, чтобы даже предполагать подобное. — Ни один из моих аргументов не был достаточно веским, — словно оправдываясь, говорит Камисато. — Более того, я сам не считал их таковыми.       Аяка кивает, выражая понимание, и предпочитает обратить всё своё внимание на Тому, улыбнувшись ему краешками губ. — Принеси нам чего-нибудь поесть, пожалуйста, — просит она, касаясь кончиками пальцев мочки уха. — Наверное, братец устал с дороги.       Тома поспешно направляется исполнить приказание, хоть в тоне его госпожи и нет ничего, вынуждающего его торопиться. Нет, в имении Камисато для него действуют совершенно иные законы. Управляющий хочет сделать всё, что в его силах, на совесть, так, чтобы его господа были счастливы и удовлетворены. Так бы он работал для своей семьи, если бы не покинул Мондштат много лет назад.       Хоть юноше и кажется, что Аяка отослала его не только из-за переживаний о брате, но и чтобы остаться с ним наедине, он выполняет задачу с тем же рвением и желанием угодить. В конце концов, не всё ли равно, зачем его выслали?       Аято провожает управляющего цепким взглядом и едва заметно улыбается, стоит тому выйти и исчезнуть из поля зрения господ. Он угадал бы простой манёвр в просьбе сестры, даже если бы та не обернулась к двери, а продолжала чинно сидеть на полу напротив него, сложив ладошки на коленях и смотря на брата задумчивым взглядом, как делала до этого.       Аяка замечает его взгляд. Просто не может не заметить. Но отчего-то она ничего не говорит, лишь склоняет голову набок и вздыхает.       В ней нет недовольства, Аято уверен. Нет и упрёка. Так отчего он начинает чувствовать себя виноватым? Конечно, ему следовало бы подумать о своей сестре, о её выборе будущей жизни, которого он её лишал, но совестно Камисато становится только тогда, когда он уже всё сделал.       В его безумном плане, таких же безумных действиях, предпринятых ради достижения цели, с самого начала было нечто несбыточное, нечто, что должно было его остановить. Это был уже не вызов его решительности и упорству, а борьба с существующими законами. И, хоть иногда Аято и казалось, что законы Инадзумы несправедливы, что следует стремиться к Свободе, процветающей в Мондштате, в оставшуюся, бóльшую часть времени он прекрасно понимал, сколь глуп его пыл и сколь невероятна надежда. Нет, это была не борьба за справедливость. Это был бой за его прихоть и ни за что более. Правда, Тома заслуживал большего, гораздо большего, иначе Камисато, наверное, всё же остановился бы, так и не доведя дела до конца.       Но лишь сейчас Аято наконец оценивает проделанный им путь, лишь сейчас позволяет себе задуматься о грядущем. Вполне может произойти, что его усилия не будут стоить ничего, что он так никогда и не использует разрешение сёгуна, которого так долго добивался, он это трезво понимает. Но также он понимает, что ни за что не смог бы получить разрешение после того, как обсудил сбыточность надежд хоть с кем-нибудь.       Тем более, Аяка не возражает против замужества. Она лишь просит отсрочки, только и всего. Аято уверен, что она обретёт своё счастье не в одиночестве.       А что значит воля и закон Архонта по сравнению с согласием Томы? По скромному мнению главы Комиссии, слишком малое, чтобы рисковать и менять их меж собой местами.