Наяву или во сне

Темнота царит сплошная, кромешная. Наверное, сегодня безлунная ночь. Я помню, как ложился в кровать, но сейчас я не в кровати. Мою кожу колет обжигающе холодный воздух. Попытавшись расправить плечи, я натыкаюсь лопатками на какую-то твёрдую поверхность. Стол для пикника? Я проснулся там вчера. Крыша? Я видел там отпечатки своих ног пару дней назад, в то утро, когда выпал первый снег и я поднялся на второй этаж полюбоваться серебристой лентой Чесапикского залива. И обнаружил там широко распахнутое окно. Но нет, я слышу рядом плеск воды. Я лежу на выступающих из речного русла камнях. Приподнявшись на локтях, я сажусь, игнорируя протесты своих онемевших мышц. Затем заставляю себя встать, и тут же невольно вскрикиваю, потому что мою левую ногу прошивает адская боль. Упав на землю, я сворачиваюсь клубком на боку, потому что всё моё существование сужается до одной агонизирующей точки. Когда ко мне постепенно возвращается способность здраво рассуждать, я шарю вокруг руками в поисках ветки, которую можно было бы использовать в качестве клюки. После нескольких бесплодных минут я сдаюсь и начинаю ползти вперёд, успокаивая себя, что со мной всё будет в порядке — главное, продолжать двигаться (несмотря на то, что на мне надеты лишь трусы). Может, мне стоит начать спать в пижаме. Или в куртке-парке, если уж на то пошло. Не то чтобы малое количество одежды как-то помогло мне не заливать потом простыни. А моему подсознанию, руководящему этим сомнамбулизмом, похоже, плевать на мою безопасность. Я цепляюсь за что-то ногой — и провожу ещё несколько минут в позе эмбриона. Боль просто убийственная, пробирающая до самых костей. Когда человек-олень окликает меня по имени, я едва не плачу от облегчения. Без труда подняв меня с земли своими жилистыми, выдающими немалую физическую силу, руками, он прижимает меня к тёплой груди. Хотя я невероятно благодарен ему за помощь, я чувствую себя так глупо и беспомощно, что не могу выдавить ни слова, поэтому молчу всю дорогу, пока он несёт меня домой. Несмотря на его настороженное отношение к моей своре, он без колебаний распахивает входную дверь и осторожно кладёт меня на кровать. Собаки захлёбываются лаем, рыча и подвывая, и я пытаюсь их утихомирить — с переменными результатами. Включив свет, он приносит мне телефон, и Герман пользуется этой возможностью, чтобы щёлкнуть зубами возле самой его пятки. — Нельзя! Фу! Плохой пёс! — ору я. Человек-олень делает примирительный жест рукой и кивает мне в сторону телефона. Я кошусь на свою ногу. Лодыжка явно сломана и моя стопа вывернута под неестественным углом. Вздохнув, я дрожащими пальцами набираю 9-1-1. После того, как мне удаётся убедить оператора, что моей жизни не угрожает непосредственная опасность, а оператор, в свою очередь, сообщает мне, что скорая уже выехала, я кладу трубку. — Они скоро приедут. Ты не мог бы принести мне оттуда какую-то одежду, пожалуйста? — прошу я, показывая на одёжный шкаф. Он выбирает голубую фланелевую рубашку в клетку и свободные, заношенные джинсы. Надев рубашку, я позволяю ему помочь мне с джинсами; он продевает мою ногу сквозь штанину, очень внимательно следя за тем, чтобы не потревожить лодыжку. Одевшись, я наконец говорю: — Спасибо тебе огромное за всю помощь. К сожалению, я должен попросить тебя ещё об одной услуге. Ты сможешь присмотреть в моё отсутствие за моими собаками? Их нужно только выпускать на улицу каждые несколько часов, а их еда лежит в кухонном шкафчике под раковиной. — Хорошо, Уилл. Извини. — За что? Ты не сделал ничего неправильного. — Это — плохо, — задумчиво говорит он, проведя ладонью над моей сломанной лодыжкой. Его голос звучит скорее сочувственно, чем укоризненно. — Со мной всё будет в порядке. Это ты извини, что тебе пришлось меня таким увидеть. Он встаёт на колени на пол. — Каким? Я нервно смеюсь, чувствуя себя ужасно неловко. — Такой развалиной. Какую-то секунду его лицо выглядит недоумённо, а потом он качает головой, словно прогоняя саму эту мысль. Затем он протягивает ко мне руки и начинает приглаживать мне волосы, слегка задевая лицо ладонями. Кончики его когтей еле ощутимо скребут по моему скальпу, посылая вдоль моего позвоночника волны электрического удовольствия, собирающиеся в области крестца. Я снова начинаю дрожать, но это не имеет ничего общего с холодом. Меня пугает то, насколько это приятно, и меня ничуть не заботит, что он может причинить мне вред. Зеркальным жестом я тоже протягиваю к нему руки и, обняв его за шею, легонько тяну к себе. Он тут же поддаётся, и мы встречаемся губами. Неуверенно и изучающе, исследуя задворки совершенно неизвестной территории, и я проваливаюсь во что-то, к чему пока не готов. Очень сладко проваливаюсь. Когда он отстраняется, потому что в окнах мигают огни приехавшего автомобиля скорой помощи, я почти скулю. Входная дверь открывается в тот самый момент, как он сбегает через другую дверь на задний двор, и я блаженно улыбаюсь уставившимся на меня парамедикам. По дороге в больницу они предлагают дать мне обезболивающее, но я уже онемел самым чудесным образом.