Наяву или во сне

Я делаю шаг в пустоту — и падаю. Моя рука выскальзывает из хватки, которую я считал надёжной. Мне кажется, что проходит немало времени, прежде чем я приземляюсь. Словно в замедленной съёмке, давление всё усиливается. Я чувствую, как кости моей ноги гнутся до предела. Я чувствую, как они с треском ломаются… Хватая ртом воздух, я резко сажусь в кровати. Уже утро, и человек-олень сидит на корточках перед камином у противоположной от кровати стены, держа в каждой руке по половинке сломанной посередине ветки. Подняв на меня взгляд, он меняется в лице и удручённо говорит: — Извини. Он явно извиняется за то, что меня разбудил хруст ломаемых им веток для розжига, но его слова кажутся связанными с моим сном, и мне требуется несколько секунд, чтобы избавиться от неожиданной паранойи. Я напоминаю себе, что люди (и их поступки) в снах являются лишь отражением видящего сон. Человек-олень не предавал моего доверия. Просто у меня проблемы с тем, чтобы кому-то доверять. Вот что всё это значит. К тому же, моя нога горит огнём так, словно вот-вот взорвётся. Я пью свои таблетки и отвечаю: — Не извиняйся. Было бы здорово разжечь камин. Просияв, он возвращается к прежнему занятию. Вскоре огонь уже весело потрескивает, и собаки собираются у камина, наслаждаясь теплом. Я встаю и иду в туалет, затем чищу зубы. Испуганный собственным отражением, пытаюсь пригладить волосы. Меня смущает его внимание. Я кажусь сам себе разочарованием, которое вот-вот наступит (или уже начало это делать). Подойдя к камину, я обнаруживаю его гладящим Германа. Трудно поверить, что меньше сорока восьми часов назад Герман пытался отхватить от него кусок. Я подумываю сесть рядом (или, может, ему на руки), когда он вдруг встаёт и говорит: — Ну, до скорого. Если тебе понадобится помощь… — … я закричу. Мы дружно смеёмся. Бросив костыли, я притягиваю его для крепкого объятия. Я хочу его поцеловать, но моё лицо достаёт ему лишь до груди. Запрокинув голову, я смотрю в его необычные глаза, и он, поняв намёк, наклоняется. Наш поцелуй начинается нежно, но постепенно становится более глубоким и всё более страстным. Время замедляется, и я не осознаю ничего, кроме чудесных точек, которыми мы соприкасаемся. Он еле заметно трётся об меня бёдрами, и этого лёгкого движения достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Я разрываю поцелуй, невольно начав хватать ртом воздух. Он даёт мне отдышаться, а потом целует в лоб, скулы, кончик носа и оба века. После чего вручает мне мои костыли со словами: «Присматривай за собой, Уилл». Я могу лишь кивнуть. Когда он уходит, меня осеняет, что я понятия не имею, когда должен состояться наш романтический ужин у него дома. А ещё — что я ужасно возбуждён. Мне нужно чем-то отвлечься. Я провожу день за ремонтом подвесного лодочного мотора, который его владелец продержал пару лет в сарае. В итоге там образовалось много неполадок — как маленьких, так и больших, и я вникаю в их тонкости, работая весь день и добрую часть вечера. На ужин я разогреваю остатки супа (человек-олень заботливо приготовил большую порцию), после чего обнаруживаю, что нести миску, передвигаясь на костылях — та ещё задачка. Я сижу допоздна дольше, чем собирался. И понимаю, что нарочно стараюсь не ложиться спать. Потому что жду его визита. Недовольный самим собой, я забираюсь в кровать и пью другое лекарство, которое врач мне прописала от хождения во сне. Я вспоминаю, с каким подозрением она на меня посмотрела, когда я сообщил, что понятия не имею, как сломал ногу, что я периодически хожу во сне с самого детства, и что, как правило, я пью перед сном совсем немного виски. Думаю, она сочла меня каким-то деградировавшим элементом, учитывая мою дёрганность, синяки под глазами, потёки от речной грязи у меня на коже и мою «причёску». Я согласился поучаствовать в исследованиях сна, как только поправлюсь, и она не стала задавать слишком уж навязчивые вопросы. * * * Я просыпаюсь ясным солнечным утром от звука звонящего на тумбочке телефона. Я не люблю разговаривать по телефону, но моя работа этого требует, поэтому я заставляю себя ответить. Это оказывается владелец подвесного мотора, интересующийся, смогу ли я починить его к выходным. Я отвечаю «Да», хотя понятия не имею, какой сегодня день. Оказывается, у меня ещё трое суток — более чем достаточно. Я аккуратно чиню необходимые элементы, стараясь не перенапрягаться, и регулярно пью свои лекарства. Каждым вечером, погружаясь в гипнотически-наркотический ступор, я думаю о человеке-олене. Владелец мотора приезжает в пятницу вечером. Это здоровенный, крепкий детина с песочными волосами, спрятанными под бейсбольную кепку. Он окидывает меня с головы до ног презрительным взглядом. Я стараюсь вести себя с заказчиками как можно более профессионально, но, наверное, моя репутация затворника меня опережает. Загрузив мотор в кузов своего пикапа при помощи моей лебёдки, он с ворчливым «Спасибо» суёт мне пачку наличных. Я пересчитываю деньги. Их гораздо меньше, чем мы договаривались. Я чувствую, что должен что-то сказать. — Здесь только за базовый ремонт. — Ну да, две сотни. — Это стоимость базового ремонта, да. Но вашему мотору требовалось гораздо больше. Запчасти и стоимость работ — это ещё триста долларов. — Ты, должно быть, шутишь. — Нет… мы… мы же это обсудили, когда вы привезли свой мотор. Вы сказали мне починить всё, что будет нужно. — Не припоминаю, чтобы я на такое соглашался. Я вижу, что он лжёт. — Я могу показать вам чеки от купленных запчастей… — Слушай, парень, ты получил свои деньги, а я получил свой мотор. — Но… Он делает шаг ко мне и тычет мне в лицо указательным пальцем. — Ты получил свои деньги. — Вы что, предлагаете мне просто «проглотить» лишние расходы?.. — Ага. Проглоти их. Меня захлёстывает невероятное унижение. Я уверен, что густо краснею. Мне вспоминаются определённые ситуации на разных детских площадках, когда я был ребёнком. Я тогда никогда толком не знал, как себя вести, и сейчас, наверное, тоже не знаю. Словно почуяв мою слабость, владелец мотора издевательски смеётся. — Ну и что ты теперь сделаешь? Я тебе скажу, что: ни-че-го. — Убирайтесь с моей собственности или я вызову копов. Он продолжает смеяться. — Копов? Нет уж, тебе их лучше не вызывать. Тебе лучше меня не злить. Не то чтобы тебя здесь кто-то хватился... Я удивлён его угрозой. Ситуация стремительно превращается в требующую осторожного отступления. — Вы правы, — тихо говорю я. Это его, похоже, умиротворяет. Он отвратительно шмыгает носом. — Мы договорились? Никаких проблем? — Никаких проблем. Ухмыльнувшись, он плюёт на пол, после чего забирается в свой пикап и уезжает. Вернувшись в дом, я запираю дверь на замок. Я весь мокрый от пота и меня трясёт. Что ещё новенького? Я запиваю таблетки небольшой порцией виски и таращусь в направлении телевизора, пока не вырубаюсь. * * * Следующим утром у меня на крыльце обнаруживается конверт с тремя сотнями долларов. Я не слышал шума подъезжающей машины, да и собаки обычно поднимают лай, когда рядом с домом появляется кто-то незнакомый, но с другой стороны, я был накачан лекарствами. Я списываю произошедшее на передумывание или пробудившуюся совесть (как бы неожиданно это ни было) и убираю деньги в кошелёк, чувствуя себя немного лучше насчёт всей этой ситуации. У меня полностью заканчиваются съестные припасы, поэтому я рискую сесть за руль. Мне удаётся без происшествий добраться до супермаркета, и я покупаю разные консервы, фрукты и овощи. И замороженное филе лосося, потому что непохоже, чтобы мне в обозримом будущем светила рыбалка. Остаток дня я мастерю наживки, но время не летит, как обычно. Когда начинает садиться солнце, я выпускаю собак на улицу и решаю пройтись по двору в качестве физических упражнений. Описав круг, я добираюсь до стола для пикника, сажусь за него и начинаю бросать псам покрупнее снежки. Вскоре на столе остаётся лишь маленькая горстка снега. Я леплю из неё миниатюрного снеговика и добавляю ему пару веточек в качестве рогов. Мне в спину прилетает снежок. Я резко оборачиваюсь. Человек-олень притворно прячется за тонким молодым деревцем. Запустив в него снежком в ответ, я попадаю ему точно в лицо. Я уж пугаюсь, что перегнул палку, но он весело смеётся, и его смех отзывается у меня между рёбер. Вскинув руки в знак перемирия, он подходит к столу. Собаки тоже подбегают к нам, приветствуя его радостно машущими хвостами. Он гладит тех, которые жаждут его внимания. Я терпеливо дожидаюсь своей очереди. Заметив снеговика, он задерживает на нём взгляд и наклоняется рассмотреть его получше. Затем восторженно улыбается и встаёт передо мной на колени, чтобы без колебаний поцеловать. Я прихватываю зубами его нижнюю губу и легонько кусаю. Он отвечает тем же, крайне осторожно покусывая мою губу. Потом проводит ладонями по моим бокам, задержавшись на бёдрах. Я прижимаюсь к нему торсом, и его хватка чуть усиливается, и подбадривая меня, и возбуждая. Наш поцелуй становится глубже. Касания его языка мучительно великолепны, и я хочу почувствовать их — почувствовать его — везде. Одежда вдруг кажется мне мешающей, словно старая кожа, которую я готов сбросить. Расстегнув куртку, я пытаюсь справиться с верхней пуговицей у себя на рубашке, когда он вдруг отстраняется. Сев на пятки, он выдыхает в холодный воздух облачка пара. — Приходи ко мне на ужин? Если тебе уже лучше. — Мне уже лучше. Возможно, я сказал это слишком быстро, но, думаю, моя заинтересованность и без этого довольно очевидна. Он широко улыбается, блеснув зубами в свете уходящего солнца. Взяв в руки костыли, я встаю. — Я заведу твоих собак в дом, хорошо? — Спасибо. Э-э, мне взять что-то к тебе домой? — Вкусняшку. Сначала я решаю, что он пытается подозвать этим словом собак, но потом понимаю, что это ответ на мой вопрос. Он вздыхает — я уже определил, что это его способ показать, что ему не хватает нужных слов. — Ты хочешь, чтобы я взял десерт? — Ингредиенты для десерта. Вкусняшку, — повторяет он, на этот раз показывая мне сложенную ковшиком ладонь. — Яблоко? — Да. Несколько, пожалуйста, если у тебя есть. И… и так далее. — Ясно. Просто возьми в доме сам, что нужно. Он кладёт два когтя в рот и громко свистит. Собаки мигом прибегают на зов и идут за ним в дом. Глядя на его грациозные движения, я рассеянно гадаю, во что ввязываюсь. Я по-прежнему немного насторожен, но воодушевление и любопытство перевешивают. Вернувшись, он нахлобучивает мне на голову вязаную шапку и застёгивает «молнию» у меня на куртке. Немного родительское поведение, но меня это умиляет. Затем он снова опускается на колени и показывает на свои плечи. После секундного непонимания до меня доходит, что он предлагает сесть к нему на закорки. Моя первая реакция — отказаться, но когда я осознаю, как сложно мне будет пробираться по лесу в своём нынешнем состоянии, его предложение кажется разумным. Подсадив меня наверх, он вешает мои костыли на отросток одного из своих рогов, а пластиковый пакет с продуктами — на отросток другого. Я смеюсь, представив, какую интересную картину мы с ним, наверное, представляем. Он тоже смеётся и выпрямляется в полный рост. Я чувствую восторг, очутившись так высоко над землёй. Моё смущение быстро сменяется удовольствием от поездки. Я держусь за его рога, чувствуя себя странно могущественным. Он идёт плавно и сравнительно медленно, надо полагать, ради меня. Когда мы добираемся до ручья, он переходит его по мелководью и идёт ещё с полмили, пока мы не оказываемся возле огромной, вертикально стоящей плоской глыбы, оставленной здесь ледником в конце последнего ледового периода. Мы обходим глыбу, и я вижу, что человек-олень использовал её в качестве несущей стены, выстроив вокруг подобие жилья из брёвен и камней поменьше. Я никоим образом не считал его примитивным, но я поражён явному мастерству, с которым была возведена эта постройка. Человек-олень помогает мне слезть на землю и открывает дверь. Я вхожу в идеальный охотничий домик, с каменным очагом, небольшим столиком, парой обитых оленьей шкурой кресел и деревянной кроватью с одеялом из, судя по виду, шкур койотов. Свет обеспечивают расставленные в стенных выступах свечи. Здесь даже есть небольшое кухонное место с тазиком, кувшином для воды, мясницким ножом и баночками с травами и специями. В очаге мерцают угли. — У тебя очень красивый дом. — Спасибо. Он протягивает руку, чтобы взять у меня куртку. Сняв её, я сую в рукав шапку и кошусь на свою одежду. По сравнению с ним я чувствую себя слишком расфуфыренным (или наоборот, одетым недостаточно хорошо), но отважная решимость раздеться успела меня оставить. — Прошу, — говорит человек-олень, указывая на стоящие возле очага кресла. Я сажусь, обратив внимание, что моё кресло сделано из свежеповаленного бревна, тогда как его — выглядит более обжито. Он убирает с небольшой колоды (судя по виду, используемой в качестве разделочного стола) груду веток для розжига и придвигает колоду поближе, чтобы я мог положить на неё ногу, если захочу. Затем он подбрасывает в огонь дров и вытаскивает из угла красный кожаный чемодан. К моему изумлению, внутри оказывается древний граммофон. Он вопросительно смотрит на меня, и я с энтузиазмом киваю. Он ставит пластинку и запускает граммофон. Помещение заполняет тихая классическая музыка. Он приносит с кухни две бутылки и демонстрирует их мне, словно сомелье в хорошем ресторане. Одна из них с виски, другая — с вином. Наверное, он унюхал на мне виски, будучи у меня в гостях. — Хочешь что-то из этого? — Вина, пожалуйста. Наполнив два бокала, он садится и приподнимает свой. Повисает тишина, пока я не спрашиваю: — Мне сказать тост? Он пожимает плечами. — За… тебя, — провозглашаю я. Мы чокаемся. Я смотрю, как он вдыхает аромат вина, и жду, пока он сделает первый глоток, прежде чем последовать его примеру. Я плохо разбираюсь в винах, но на мой взгляд, это — чертовски хорошее. Он приносит тарелку с тёмными крекерами, украшенными салатом из свежих помидоров. — Это из желудёвой муки? — спрашиваю я. Он моргает и слегка приосанивается, похоже, впечатлённый, что я смог определить это по вкусу. — Удивлён? — продолжаю я. — Я в этом лесу успел пособирать немало съестного. — Я приятно удивлён. — Весной я покажу тебе, где искать сморчки. Эти слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю толком их обдумать, и уже через несколько секунд они кажутся мне ужасно самонадеянными. Я опасаюсь взглянуть на человека-оленя, но когда всё-таки это делаю, у него оказывается настолько блаженное выражение лица, что я понимаю необоснованность своих тревог. Может, они все необоснованные, если только я начну расслабляться. Съев закуски, мы приступаем к готовке ужина. Он поручает мне нарезать овощи, а сам занимается большим куском мяса, сперва подрумянив его на огне в чугунной сковороде, а потом нарезав порционными кубиками. Мы складываем все ингредиенты (включая сушёные грибы, названия которых я, к его веселью, правильно перечисляю) в пузатый металлический горшок, выглядящий точь-в-точь как алхимический котёл. Налив следом воды, он добавляет приправы и подвешивает горшок на крюк над огнём. Пока готовится жаркое, человек-олень наливает мне ещё бокал вина. Мне хочется расспросить, где он взял некоторые предметы, но я не хочу уличать его в воровстве, если он их раздобыл именно так. Моё любопытство затмевается желанием сохранить его загадочность и достоинство. Мы дружно чистим яблоки от кожуры, и он смущённо показывает, что взял у меня немного муки, масла и сахара. Так вот что значило его «и так далее». Мы готовим тесто, которое он раскатывает и переносит в чугунную сковороду, после чего мы заполняем её яблочными ломтиками. Затем он приносит мне влажное полотенце, чтобы я мог вытереть руки. Вокруг витают аппетитные запахи, и у меня уже текут слюнки. У меня не было никаких ожиданий от этого визита, но происходящее удивляет меня своей… обыденностью. Не считая хозяина дома, разумеется. Свечи, вино, музыка, перспектива вкусного ужина и ожидание того, что произойдёт после… полная атмосфера и гамма удовольствий романтического вечера. Он это затеял, потому что думал, что именно такое мне понравится? Потому что такие вещи обычно нравятся большинству человеческих особей? Или, несмотря на то, что он бродит голышом по лесу, он наслаждается подобными благами цивилизации? Каким бы ни было объяснение, его намерения ясны. Меня пригласили, чтобы соблазнить. Я не против. Я был не против ещё тогда, у стола для пикника. Хотя я по достоинству ценю его усилия, я знаю, что мне было бы проще на улице, лёжа в снегу, где на меня меньше давила бы необходимость вести себя как нормальный человек. Может, таким будет наше следующее свидание: соблазнение по моему замыслу, если сейчас всё пройдёт хорошо. Если я недооценил его одомашненность, возможно, он недооценивает мою дикость. Будь то при свечах или при свете луны, я собираюсь наслаждаться его обществом и преодолеть для этого разные формы собственной скромности. Я решаю притвориться более уверенным, чем на самом деле, следуя старому доброму принципу «Симулируй, пока это не станет правдой». Как можно медленнее потягивая вино, я смотрю, как он следит за горшком с супом и нашим десертом, отправившимся в маленькую духовку над очагом. Несмотря на его худобу и угловатость, у него аппетитный округлый зад. Он замечает, что я на него глазею. Смело встретившись с ним взглядом, я не отвожу глаза достаточно долго, чтобы он понял, что я его хочу. В кои-то веки он отворачивается первым, но лишь на мгновение. Я вижу, как у него начинает чаще пульсировать жилка на горле. Затем он неторопливо растягивается у очага, выставляя своё тело напоказ, по-видимому, готовый меня подразнить не меньше, чем я дразню его. Как минимум полчаса мы оба не двигаемся с места. Я и не знал, что полное бездействие может быть таким сексуальным. Наконец ему приходится вынуть наш десерт, чтобы тот не сгорел. Отставив его в сторону, остыть, он подаёт главное блюдо. Жаркое оказывается очень сочным, с насыщенным вкусом, и, потягивая третий бокал, я в полной мере понимаю, что значит «удачно подобранное вино». — Обалденно вкусно, — в перерывах между укусами сообщаю я. Человек-олень довольно улыбается. Когда мы доедаем жаркое, он приносит яблочный пирог. У того румяная слоистая корочка, солоноватая ровно настолько, чтобы оттенить сладость яблок. Мне приходится приложить усилия, чтобы не начать соскребать с тарелки последние оставшиеся на ней крошки. После того, как тарелки оказываются убраны со стола, человек-олень вперивает в меня неприкрыто голодный взгляд. Если бы мы только что не съели десерт, я мог бы решить, что тоже являюсь частью меню. Это было бы совсем как в сказке: волшебный монстр заманил меня в свой домик, чтобы съесть. Улыбнувшись, я очень медленно, искренне наслаждаясь собой (и осмелев от вина и успешности собственного флирта), говорю: — Я бы очень хотел… то есть, если ты готов, конечно… Он жадно ловит каждое моё слово, и я чувствую себя немножко жестоким, заканчивая: — … увидеть твой огород. Повисает пауза, которая сменяется глубоким грудным смехом, отдающимся у меня в животе. Жаркое щекотное удовольствие совершает внутри меня медленные сальто, и я почти ляпаю: «Хотя, если подумать, я бы предпочёл экскурсию по твоей кровати», но он уже ведёт меня наружу, держа в руке свечку, чтобы освещать нам дорогу. Мы заходим за его домик, и он показывает мне приподнятую грядку на очищенном от деревьев участке. Она занесена снегом, скрывающим любые признаки жизни, и я слегка недоумеваю, но тут он открывает потайной люк в земле и подносит к нему свечку, освещая небольшое помещение с несколькими деревянными ящиками. — Погреб. Ты выращиваешь собственные овощи и хранишь их здесь зимой. Не спускаясь по лестнице, я не могу увидеть весь погреб целиком и не собираюсь делать этого прямо сейчас, но, наверное, там есть место и для хранения мяса. Я поднимаю на него взгляд. — Ты потрясающий. Он пожимает плечами. Я замечаю у него за спиной, рядом с дорожкой, ещё одну небольшую постройку. — Э-э… у тебя там не туалет, случайно? Он кивает. Мне очень хочется помочиться. Он возвращается в свой домик, предоставляя мне уединение. Его туалет оказывается более элегантным, чем типичные деревенские сортиры. Здесь горит свеча, наподобие тех, что в домике. Обмакнув палец в растопленную жидкость, я понимаю, что это какой-то жир, явно собственного приготовления. Облегчившись в отхожем месте, я мою руки бруском мыла (скорее всего, тоже сделанного из растопленного жира) в металлическом тазике с водой. Вода тёплая — я замечаю под тазиком ещё одну свечу. Уровень его заботы о моём комфорте не может не трогать. Вернувшись в домик, я обнаруживаю его сидящим в кресле у очага и слегка сжимающим подлокотники. Он выглядит немного напряжённым, но мягко мне улыбается. Вместо того, чтобы к нему присоединиться, я сажусь на край кровати и медленно расстёгиваю рубашку, наблюдая, как он за мной наблюдает. Сняв рубашку, я бросаю её на пол. — Подойди сюда, пожалуйста, — зову я. Он не то чтобы вскакивает с кресла, но пересекает комнату с впечатляющей скоростью и привычно встаёт передо мной на колени. Я раздвигаю ноги, приглашая его ещё ближе. Послушавшись, он сжимает меня в объятиях. Его торс восхитительно тёплый на ощупь — я словно купаюсь в солнечном свете. Он замирает, каким-то образом догадавшись (без моих объяснений), что мне требуется время, чтобы привыкнуть к каждому новому ощущению. Я не могу поверить собственной удаче. Я с содроганием ждал разговора о моей чувствительности. Меня коробит даже от самого слова «чувствительность». Схватив его за рога, я притягиваю его для поцелуя. Он совершенно не сопротивляется и я, точно так же, как и во время нашей прогулки (моей поездки), чувствую себя неожиданно могущественным. Мы то пылко, то неторопливо целуемся, а потом я обхватываю ногами его узкую талию и сползаю к нему на колени. Затем направляю его рот к своему горлу, которое он послушно целует, после чего проводит губами по моим ключицам, исследуя их контуры от одного плеча к другому. Наткнувшись на шрам, он изучает его кончиком языка. Сам шрам нечувствительный, но кожа вокруг него покрывается мурашками, потому что я живо вспоминаю тот сон, в котором он облизывал меня с головы до ног. Я начинаю дрожать и знаю, что скоро начну потеть. Он снова останавливается, на этот раз ища мой взгляд. — Дело не в шраме, — говорю я. — Он у меня после операции на ротаторной манжете плеча. Ничего эмоционально травмирующего. Но правда ли это, строго говоря? Я повредил плечо давным-давно, работая в порту, когда тяжёлый ящик, который я нёс на плече, соскользнул назад. У остальных тамошних работяг было для меня прозвище: Странный Уилл. Очень креативно. Как бы там ни было, моя странность не помешала одному из этих стоических мужественных парней подкатить ко мне как-то вечером, когда все остальные разошлись по домам. Мы с ним сидели на пристани, приговаривая упаковку пива, а потом занялись неловким фроттажем в чьей-то лодке. И я был так глуп, что решил, будто это что-то значило. На следующий день он избегал даже встречаться со мной взглядом… напрочь игнорировал моё существование. И я, в своём расстроенном состоянии, потерял равновесие, неся тот ящик. Этим, как говорится, всё и закончилось. Я никогда туда больше не возвращался. — Уилл? Ну ладно, это было грустное воспоминание. Но не совсем. Я кое-чему научился. — Уилл?.. Моргая, я прихожу в себя. Я сижу у него на коленях, на полу. — Идём в кровать, — говорю я. Он подхватывает меня на руки и кладёт на кровать, изучая выражение моего лица. — Ты в порядке? — Угу. У тебя есть что-нибудь скользкое? Он приносит с кухни маленькую бутылочку растительного масла. Расстегнув джинсы, я стаскиваю их вместе с нижним бельём. Штанины цепляются за гипс, и человек-олень помогает мне из них выпутаться. Затем садится на кровать, и я снова забираюсь к нему на колени, лицом к нему, как и прежде. Повисает ещё одна пауза. У нас синхронизируется дыхание. — Мне нравится, когда меня облизывают, — заявляю я. Он продолжает с того места, на котором остановился — со шрама на плече, — и обводит языком каждый мускул, каждую выступающую кость у меня на груди, словно мысленно составляет топографическую карту моего тела. Когда у него больше не получается опуститься ещё ниже, он мягко кладёт меня на спину, не разрывая контакта между нашими твердеющими членами. Закрыв глаза, я сосредотачиваюсь на щекочущей прохладе, оставляемой его языком, выписывающим затейливые маршруты по моей грудной клетке. Во мне нарастает напряжение. Волнами, угрожая ошеломить. Каждый раз, когда мне кажется, что ещё чуть-чуть — и я не выдержу, я делаю глубокий вдох, на секунду задерживаю дыхание, а затем медленно выдыхаю. Быстро это подметив, он начинает делать паузы в такт моему дыханию. Постепенно до меня доходит, что он не остановится, пока я его об этом не попрошу. Сев, я нахожу масло и наливаю немного себе в ладонь. Какое-то мгновение просто восхищённо его разглядываю — во всём великолепии. Хотя у меня стоит крепче, чем когда-либо, я всё равно чётко попадаю в категорию «среднестатистических», в то время как его природа благословила таким… агрегатом, который кажется мне почти запрещённого размера. Сжав оба наших напряжённых члена, я начинаю скользить по ним рукой вверх-вниз. Он обхватывает мою ладонь своей и прижимается лбом к моему, а потом целует меня в губы, заставляя отвлечься. Похоже, я могу шевелить или рукой, или губами — делать и то, и другое одновременно мне не по силам. Мы чередуем поцелуи с интимными поглаживаниями до тех пор, пока я не начинаю дрожать и тяжело дышать, неспособный продолжать дальше. — Не останавливайся, — прошу я. Он слушается, и я неконтролируемо вскидываю бёдра, кончая. Чтобы удержаться от вскрика, я впиваюсь зубами в мякоть его плеча. У него вырывается глухой звук несомненного экстаза, и я чувствую, как его тело пронизывает судорога. Глубоко дыша, он притягивает меня к себе и зарывается лицом мне в волосы, а затем начинает меня баюкать — так легко, что я едва это замечаю. Чувствуя, что для него это самоуспокаивающее поведение, я расслабляюсь в его объятиях, полный глубокого удовлетворения. Наконец он меня отпускает и кладёт на кровать, на минуту отлучившись, чтобы вернуться с тазиком тёплой воды и куском ткани. И начинает так заботливо меня обтирать, что я просто позволяю ему продолжать — похоже, для него случившееся значило даже больше, чем для меня. Когда он в итоге отставляет тазик в сторону, то тихо говорит: — Если ты не можешь остаться, ничего страшного. У меня нет телевизора, извини. Я смеюсь так сильно, что у меня начинают болеть щёки. — Я останусь.