Наяву или во сне

Ко мне потихоньку возвращается стеснительность, и я заворачиваюсь в одеяло из шкур. Человек-олень ставит новую пластинку, держась поодаль, пока я не делаю жест ко мне присоединиться. Тогда он забирается под одеяло, берёт меня за руку и целует в щёку — точно так же, как в последний раз, когда был у меня дома. Я напоминаю себе не терять голову из-за удивительной близости, которую уже с ним чувствую. Я ведь так многого не знаю. — Давно ты здесь живёшь? Приподнявшись на локте, он пожимает плечами. Сообразив, что мой вопрос был довольно расплывчатым, я перефразирую: — Меньше года? — Да. Я рад это слышать. Я нечасто забредаю на территорию по другую сторону ручья, но когда я был возле той каменной глыбы ранней весной, там точно не было никакого домика. — У тебя есть семья? Он качает головой. — Давно нет. — О… надеюсь, с ними не произошло ничего плохого? — К сожалению, произошло. А у тебя есть семья? — Только далёкие кузены. Никакой близкой родни. Папа воспитал меня в одиночку. Он умер восемь лет назад. От рака. Я не хочу забегать с выводами, но если его родные внешне походили на него, не исключено, что их ждала насильственная смерть от рук людей. — Твоя семья умерла от болезни? — спрашиваю я. — Мой папа и… Я подсказываю ему слова: — Мать, отец, сестра, брат. — Мои мать с отцом умерли от болезни очень давно, когда я был ещё… — Ребёнком? Он кивает. — Моя сестра тоже умерла. Ребёнком. Не от болезни, — он снова кивает, на этот раз подбадривающе, разрешая мне назвать произошедшее. — Её кто-то убил. Это не был несчастный случай? — Нет, не был. У меня сжимается сердце, когда воображение — непрошенное и неумолимое — рисует мне ужасные подробности. — Это сделал человек?.. Или люди? Такие, как я? — В каком смысле «такие, как ты»? — Без рогов. Он с преувеличенным удивлением смотрит на пустое пространство у меня над головой: — У тебя нет рогов? — Я бы хотел, чтобы были. Удивлённое выражение его лица слегка меняется — теперь оно совершенно искреннее. — Да? Как мне ему сказать, что он похож на меня больше, чем моё собственное отражение? — Мне не нравится быть человеком. — Почему? — Людям полагается быть социальными существами. — Полагается?.. Хм-м-м. Это его «Хм-м-м» заканчивается низким горловым рычанием, от которого меня прошивает дрожь. — Если ты ведёшь себя иначе, люди считают, что у тебя какое-то психическое расстройство. — Ты думаешь, что у тебя какое-то расстройство? — Пока что мне удавалось избегать диагноза. Он улыбается. — Мне тоже. Интересно, знал ли он о моём существовании до того вечера, когда мы встретились? Двигало ли им схожее желание установить с кем-то связь? Он одиночка от природы — или к изоляции его вынудила потеря семьи? — Собаки — социальные существа, — заявляет он. Я улыбаюсь. — Надо полагать, они моя суррогатная семья. Кстати о них, мне нужно вернуться домой, чтобы выпустить их на улицу. — Почему бы тебе не остаться здесь, а я схожу их выпущу? — Да ну, я не могу тебя о таком просить. — Да ну, ничего страшного. Хотя я пытаюсь не обращать внимания на боль, анальгетический эффект от вина успел выветриться. Мне не хочется двигаться. — Ладно, но тогда тебя ждёт много разных мелочей в знак благодарности, Веточки. Он вскидывает брови (или, точнее, мышцы в той части лица, где у него были бы брови, обладай он волосяным покровом) и издаёт смешок. Почувствовав, что покраснел, я быстро добавляю: — Мне понравилась твоя визитная карточка. И доказательство, что ты у меня был. Эм-м… ты не мог бы, пожалуйста, принести мне заодно из дома мои лекарства? Лукаво улыбнувшись, он выуживает из пакета с продуктами баночку с моими таблетками. Чёрт, он хорош. Он приносит мне воду, целует меня и торопливо уходит, явно обрадованный, что я останусь здесь на ночь. В его отсутствие я пытаюсь не уснуть, но наркотики меня накрывают. Я просыпаюсь поутру, прижавшись к его груди и уткнувшись макушкой ему под подбородок. Вблизи его кожа оказывается не серой, но жемчужных переливов из светлых тонов голубого, зелёного и фиолетового, напоминая цвет грозового облака. Я лежу и молча слушаю стук его сердца. Он держит меня в объятиях, и мне так уютно и хорошо, что я не хочу, чтобы это мгновение когда-либо заканчивалось. Огонь давно погас, но его тело пышет жаром, так что под одеялом из шкур очень даже тепло. Чуть подвинувшись, он зажимает мою здоровую ногу между обеими своими. Отростки у него на ногах, которые я считаю копытами, прижимаются к моей пятке, напоминая на ощупь гладкую речную гальку. Потёршись носом об его шею, я легко её целую. Он тянется к моим губам для поцелуя, но я смущённо отворачиваюсь. — От меня пахнет? — Не неприятно. А от меня? Я чувствую лёгкий запах чего-то хищного, но, по-моему, это от меха койота. Кроме этого я улавливаю нотки дыма и сосен, и лёгкий запах печёных яблок, но сам Веточки ничем толком не пахнет. — Ничего такого, что я мог бы унюхать. — Это хорошо. Он обхватывает моё лицо ладонями и мягко прижимается губами к моим. Лишь отчасти успокоенный его заверением, что у меня поутру «не неприятно» пахнет изо рта, я не могу сосредоточиться на поцелуе. Уловив мои колебания, он целует меня в лоб и встаёт с кровати. У меня уходит немало времени на то, чтобы одеться и совершить утренние процедуры в туалете на улице. Веточки в это время готовит нам лёгкий завтрак из вчерашнего десерта с травяным чаем. Я уже знаю, что его веселит, когда я угадываю ингредиенты, поэтому добросовестно пытаюсь. — Мелисса? Он расплывается в широкой улыбке. — Ты мне нравишься. Мы выходим из домика, и я снова забираюсь к нему на плечи. При свете дня прогулка по лесу ощущается иначе — сейчас я гораздо меньше нервничаю. Нетронутый снег переливается красивыми искрами, и меня наполняет стойкая радость. Когда мы приближаемся к дому, собаки поднимают лай и выбегают нас поприветствовать, как только я открываю дверь. Я им рад, как и всегда. К тому же, в нынешней ситуации они послужили удобным поводом подавить непривычный для меня импульс продолжить и дальше навязывать Веточкам своё общество. Я годами не проводил ни с кем столько времени, как с ним, но тем не менее, не чувствую привычной потребности сбежать обратно в своё одиночество. Я был бы не прочь пригласить Веточки к себе и провести с ним весь день, но уверен, что рано или поздно свиданиям положено заканчиваться. Замерев у подножия крыльца, Веточки смотрит на меня, стоящего на самой верхней ступеньке. Я спрыгиваю вниз, чтобы наши лица очутились на одном уровне. — Спасибо, я чудесно провёл время. Не хочешь прийти ко мне сюда на ужин в субботу, если ты не занят? — Я не занят. Мне что-нибудь принести? — Проигрыватель, пожалуйста. Если он не слишком хрупкий. — Хорошо. Мы целомудренно целуемся на прощание, и он уходит. Герман бежит за ним по пятам. Я уже хочу отозвать пса обратно, но тут Веточки наклоняется, быстро лепит снежок и бросает через весь двор. Герман срывается за снежком. Когда я снова перевожу взгляд, тёмная фигура уже исчезла. Это не соревнование, но мне хочется его впечатлить. Я принимаюсь за работу. Несколько лет назад я собрал все крупные камни, которые только смог найти у себя на участке, и выложил из них небольшую стену вдоль подъезда к дому. Я решаю позаимствовать часть из них для своего нынешнего проекта. Используя в качестве импровизированных санок крышку от мусорного бака с привязанной к ней верёвкой, я перетаскиваю камни к выбранному участку сразу за домом, возле поленницы с дровами. Это небыстрая задача, чему я лишь рад. Раньше у меня сливались воедино месяцы и годы. Сейчас мне кажется долгим сроком неделя. Разложив камни на земле, я выбираю самые плоские и укладываю в кольцо диаметром около трёх футов, стараясь оставлять как можно меньше зазоров. Когда я заканчиваю строить первый уровень кострища, уже хорошо за полдень и меня трясёт от усталости и голода. Забрав собак в дом, я кормлю их и себя и решаю ненадолго прилечь отдохнуть, что заканчивается шестичасовым сном. Когда я просыпаюсь, с громко колотящимся сердцем, вокруг темно. Я шарю вокруг себя руками, чтобы убедиться, что лежу в собственной кровати, и включаю лампу в надежде прогнать образ изуродованного тела маленькой девочки, лежащей на сухих листьях и глядящей в никуда пустыми глазами. Я скорчился над ней, сжимая в руках охотничий нож, скользкий и горячий от её крови. Она прекрасна. Её серая кожа мерцает на солнце как шёлк. Я сую палец в разрез у неё между рёбер, пытаясь нащупать, бьётся ли у неё сердце. Я весь мокрый от пота. И в восторге. В экстазе. Я с трудом пытаюсь сделать вдох; тот получается коротким и рваным, словно я веду лодку против сильного ветра. А потом что-то меняется — и я снова Уилл. Я снова владею собой. Я — хороший моряк. Волны успокаиваются, паруса надуваются, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. До тех пор, пока моё тело не расслабляется. Затем медленно выдыхаю. Проделав несколько раундов этого дыхательного упражнения, я замечаю, что вокруг меня сгрудились несколько псов. Я приглашаю их запрыгнуть на кровать и включаю телевизор, выбрав что-то успокаивающее и бессмысленное. Может, с моей стороны было глупостью надеяться, что эти новые события, так похожие на волшебную сказку, смогут избежать столкновения с больной реальностью моей жизни и той неведомой хренью, которая со мной не так.