Наяву или во сне

Мои дни заполняются снами наяву. Эти фантазии могут быть причудой, сомнительной навязчивой привычкой интроверта, каннибализирующего собственный разум, чтобы создавать нечто новое. Я не могу остановиться, поэтому перестаю пытаться это сделать. Пока мой мозг играет сам с собой, я выкладываю кольцо из камней и занимаюсь другими приготовлениями к нашему свиданию. Я бы хотел, чтобы для него существовало более подходящее слово, но мне в голову упорно лезет «свидание». Это не совсем точное определение, но оно вызывает у меня изрядный мандраж. «Визит» — слишком сухой термин. «Рандеву» кажется мне слишком претенциозным. Раньше я использовал выражение «случайная встреча», и оно до сих пор мне нравится, но в нём кроется риск чего-то чересчур уникального, чересчур судьбоносного. Признание чересчур быстрой (а то и вообще с первого взгляда) влюблённости. Я настороженно отношусь к романтическим увлечениям, какими бы приятными те ни были. Я рискую полностью в них раствориться и исчезнуть. Но пока что я всё ещё здесь. В доказательство этому я зачёркиваю дни в висящем у меня на кухне календаре. Суббота — чистый квадратик, и мой разум радостно его заполняет. Иногда я притворяюсь, будто человека-оленя не существует, чтобы быть в состоянии сосредоточиться на других своих обязанностях: ремонте лодочных моторов, уходе за собаками... Моя стая заставляет меня придерживаться регулярного распорядка и даёт возможность поговорить с кем-то, кроме себя самого. Вычёсывание, поглаживания, купание, игры, кормёжка… уборка бесконечных клочьев шерсти… все эти действия помогают мне заземлиться. Я искренне считаю, что мои псы питают ко мне симпатию не только потому, что я даю им пищу и кров. Их энергичность, счастливые глаза, виляющие хвосты, поскуливания, облизывания, просительные прикосновения лап, укладываемые мне на колени игрушки и тычущиеся мне в ладони влажные носы… Их присутствие наполняет меня радостью — по крайней мере, я делаю что-то хорошее. Долгожданный день приносит с собой тихий снегопад. Я окружаю своё кострище слепленным из свежевыпавших белых хлопьев фортом, с выступом для сидения. Мой участок и так уединённый, но снежный полукруг создаёт некое интимное пространство. Когда стены моего снежного форта будут отражать пламя от костра, внутри станет вполне тепло. Я отказался от некоторых аспектов своего замысла в пользу комфорта. Из уважения к Веточкам — или он уже начал меня менять? Я готовлю сцену, но не знаю, на что готов. Я уверен в его симпатии и заботливости, но не могу избавиться от ощущения, что слишком высокого о себе мнения. Стена моей снежной крепости становится настолько высокой, что угрожает превратиться в иглу. Снегопад прекращается, и я усматриваю в этом знак тоже остановиться и оценить результаты своих трудов. Придя к выводу, что продолжать будет уже привередливостью, я иду в дом. Там я набираю горячую ванну. Мои мысли льются, как окружающая меня вода, когда я погружаюсь в мир сенсорных ощущений. Скоро исчезает всё, кроме кокона тепла, тихого гудения моей нервной системы, время от времени нарушаемого цоканьем собачьих когтей по деревянному полу, золотистого света вольфрамовой лампочки над шкафчиком с лекарствами, струек пара, поднимающихся вокруг моего бледного тела, приятно-антисептического запаха мыла и отголосков моего сердцебиения. Раздаётся стук в дверь. Мой мозг колет запоздалое понимание: я не сказал человеку-оленю, на который час ему приходить. Он стучится снова. Это точно он. Собаки лают дружелюбно. Я по-прежнему лежу в ванне. Чёрт. Я выбираюсь из ванны так быстро, как только возможно для человека с ногой в гипсе. Я постоянно забываю о своей травме, что даже хорошо — в последнее время моя нога не слишком сильно болит. Гипсовая «подошва» совсем грязная: наверное, я всё-таки на неё наступал. Я моргаю — и снова оказываюсь лежащим в ванне. Мне лишь приснилось, будто я из неё вылез. Надо мной стоит Веточки. Я втягиваю в лёгкие воздух вперемешку с водой и захожусь яростным кашлем. Веточки отодвигается, отводит взгляд и спрашивает: — Тебе что-то нужно? Этот вопрос помогает мне сосредоточиться. До меня доходит, что я лежу в остывшей воде и понятия не имею, как давно отключился. Как только мне удаётся снова начать более-менее нормально дышать, я выдавливаю: — Извини. Дай мне… пять минут. Кивнув, он выходит. Я выбираюсь из ванны (гораздо менее ловко, чем в своём сне) и высовываю голову за дверь. Его нигде не видно, так что я хромаю к одёжному шкафу. Я опять опозорился. Веточки продолжает заставать меня в самые жалкие моменты. У меня такое ощущение, словно я тону. Согнувшись, я выкашливаю из лёгких остатки воды и вспоминаю, что в ту ночь, когда я сломал лодыжку, Веточки выбрал для меня голубую фланелевую рубашку. Мне тогда было не до этого, но потом я сообразил, что он вытащил её из середины стопки с моими рубашками поприличнее, а не просто взял первую попавшуюся. Ему нравится, как я выгляжу в голубом? Всё ещё чувствуя в глубине горла неприятную щекотку от воды, я выуживаю из самого нижнего выдвижного ящика купленный когда-то в сэконд-хенде кашемировый свитер с до сих нетронутыми бирками. Меня привлекли его небесно-голубой цвет, теплота и мягкость, но я никогда его не надевал, потому что он казался мне слишком хорошим для повседневной жизни. Откусив бирки зубами, я решаю обойтись без майки и надеваю свитер на голое тело. Затем натягиваю случайные трусы и джинсы (из тех, которые не рваные и без пятен) и заставляю себя посмотреться в зеркало. Моё лицо облепляют мокрые пряди и у меня такой вид, будто я действительно утонул. У меня уже настолько длинные волосы, что я мог бы собрать их в хвост, но я не могу заставить себя это сделать. Вместо этого я заправляю их за уши и иду через всю комнату к входной двери. — Ты там? — спрашиваю я из-за двери. — Да. — Мы можем начать всё заново? Притвориться, будто ничего не было? Повисает лёгкая пауза. — Мы можем начать всё заново. «Но не притвориться?» Уровень моей нервозности подскакивает до предела. Сделав глубокий вдох, я открываю дверь и улыбаюсь. — Здравствуй. Веточки окидывает меня взглядом и улыбается в ответ. — Здравствуй, Уилл. Рад тебя видеть. — Взаимно. Входи, пожалуйста. Он заходит в дом, здоровается с собаками и ставит граммофон на пол поближе к кровати. Затем подходит ко мне и заключает меня в объятия. Крепкие и уверенные, и тугой комок нервозности внутри меня начинает медленно растворяться, сменяясь исходящим от человека-оленя приятно-тяжёлым теплом. Это как наркотик. Я превращаюсь в наркомана. — Я по тебе скучал, — бормочу я. — А я скучал по тебе. Мягко отстранившись, он протягивает мне какой-то завёрнутый в бумагу предмет. Это оказывается бутылка виски. Я узнаю название — это один из дорогих брендов с верхних полок, которые я иногда окидываю взглядом во время своих посещений магазинчиков с алкоголем… Такие бутылки обычно всегда покрыты пылью, потому что их цена слишком кусачая для рядового покупателя, не говоря уже обо мне, простом парне, который живёт на маленькое наследство и чинит за наличку лодочные моторы. У меня появляется к Веточкам ряд вопросов… например, «Где ты совершаешь свои покупки?», но все они кажутся мне слишком бесцеремонными. Поэтому я просто улыбаюсь и принимаю его подарок. И радуюсь, потому что это очень хороший подарок. — Спасибо… Никогда ещё такого не пил. Откроем его после ужина, разве что ты хотел бы попробовать чуть-чуть перед едой? А ещё у меня есть пиво. — Пиво звучит хорошо. Он идёт за мной, когда я хромаю на кухню, чтобы открыть пару бутылок пива. Я протягиваю одну ему. Приподняв её, Веточки провозглашает: — За того, кто готовит. Я качаю головой. — Я едва ли что-то готовил. — За того, кто готовит, — повторяет он. Я миролюбиво пожимаю плечами. Мы чокаемся и пьём. Я достаю и выкладываю на столешницу ингредиенты для готовки: болгарский перец, картошку, свежие пряные травы и добротный стейк, который купил в мясном отделе. — Я думал нарезать всё это на кусочки, сложить в конвертики из фольги и запечь на огне. — Хорошая идея. Он косится на камин. — Нет, — говорю я. — Э-э… иди за мной. Я вывожу его через дверь на задний двор к своему кострищу. Он изучает мой снежный форт сперва изнутри, затем снаружи, полностью обойдя вокруг. И возвращается с широкой счастливой улыбкой. — Уилл… это потрясающе! Я могу чем-то тебе помочь? — Как насчёт того, чтобы разжечь костёр, пока я займусь едой? Дрова лежат вон там. А зажигалка — возле хвороста. Он принимается за работу, и я возвращаюсь обратно на кухню. Нарезав мясо ломтиками на один укус, я делю его на две порции, инстинктивно кладя Веточкам побольше. Потом проделываю то же самое с остальными ингредиентами, добавляю немного оливкового масла, специй и заворачиваю фольгу. И, взяв плед, иду наружу. Веточки успел разжечь очень эстетично выглядящий костёр. Огонь уже вполне разгорелся, но я не хочу спешить с готовкой. Положив пакетики в снег, я предлагаю: — Давай немного подождём? Застелив выступ моей снежной крепости пледом, я сажусь туда. Веточки устраивается рядом, очень близко, но не касаясь меня. Мы смотрим на огонь, потягивая пиво. Допив своё, я подцепляю этикетку ногтем и начинаю обдирать, полоску за полоской. Как вдруг замечаю, что Веточки теперь смотрит на меня. Я ставлю пустую бутылку в снег. — Не выспался? — спрашивает он. — Угу. В последнее время у меня небольшая бессонница. — Ты знаешь, почему? — Мне часто снятся кошмары. — О чём? Я качаю головой, не желая убивать атмосферу. — Я бы выпил ещё пива. Ты будешь? — Лекарство помогает? — игнорируя мой вопрос, интересуется он. — Моя нога уже получше, да. Последние пару дней мне даже не приходилось пить обезболивающие. — Я про другое лекарство. Не припоминаю, чтобы я говорил ему о своих таблетках от бессонницы. И баночка с ними хранится в ящике моего прикроватного столика. Он что, рыскал по моим вещам? Стенки моего желудка неприятно колет недоверие. Чем дальше, тем сильнее, начиная грызть меня изнутри… пока я не вспоминаю предупреждение доктора, которая говорила, что это снотворное может вызывать провалы в памяти. Я не могу быть уверен, что Веточкам рассказывал, а что — нет. А кроме того, у него есть привычка брать у меня из дома предметы, которые, на его взгляд, могут мне понадобиться. Раньше меня это не беспокоило. Да и действительно ли меня обеспокоило бы, если бы он и впрямь немного порылся у меня в вещах? Справедливо ли применять к нему человеческие стандарты поведения? Я чересчур всё это анализирую. Он задал мне вопрос. Помогает ли лекарство? — Помогало. Я уже всё выпил… Мне дали только недельную дозу. После неё мне полагается записаться на исследование сна. — Ты уже записался? — Ещё нет. Я поднимаю взгляд, ожидая увидеть у него на лице неодобрение, но вижу лишь сопереживание. — Я хочу, чтобы ты хорошо себя чувствовал, Уилл, — говорит Веточки. — Я в порядке. Не переживай. Я подаюсь к нему и целую его в губы, стараясь отвлечь нас обоих от моих очевидных проблем. Он отвечает на поцелуй, но быстро отодвигается со словами: — Да, но Уилл… — Я запишусь на исследование. Спасибо, что напомнил. Я иду в дом, чтобы взять себе ещё пива, и, исключительно для собственного спокойствия, проверяю ящик прикроватного столика. Баночки из-под таблеток там нет. Я заглядываю в кухонное мусорное ведро — и вижу её на горке пустых консервных банок. Вполне заметную с того места, где мы только что стояли. На этикетке не написано, от чего это лекарство, но человек-олень знает самые разные вещи. Нехватка сна начинает на мне сказываться, превращая в параноика. Наверное, мне было бы полезно рассказать о своих кошмарах, но сама эта мысль заставляет меня почувствовать себя ужасным эгоистом. Это ведь моя проблема, а не его. Это всегда было моей проблемой. Одним махом осушив вторую бутылку пива, я открываю третью. Вернувшись к костру, я вижу мерцающие у основания угли и кладу на них пакетики из фольги. Веточки не сдвинулся с места. Я подхожу к нему, мягко раздвигаю его колени и встаю между ними. По счастливой случайности я сделал выступ в своей снежной стене на такой высоте, что когда я стою, а Веточки сидит, мы с ним оказываемся лицом к лицу. — Как прошла твоя неделя? — спрашиваю я. Он улыбается. — Хорошо. — Это… хорошо. Романтические отношения даются мне нелегко, мягко говоря… но что обычно работает в мою пользу, так это тот факт, что люди говорят. Они говорят и говорят о себе. Рассказывают всё, что мне нужно знать, делятся разным… потом делятся слишком многим — и я узнаю, какие они на самом деле. С Веточками это мне приходится делиться и рассказывать, чтобы он мог со мной разговаривать. Поддержание беседы — не самая моя сильная сторона. Мне часто кажется, будто я сажусь на мель. — Я собирал разные съестные припасы, — сообщает Веточки. — Для нашей следующей совместной трапезы? Он улыбается шире, словно я сделал ему подарок. — Да, — отвечает он, а потом добавляет; медленно, чтобы вытянуть максимум смысла из словарного запаса, которым я его пока что обеспечил. — Мне нравится наше совместное время. Мне нравится быть с тобой. — Мне тоже нравится быть с тобой. Очень нравится. Мне нужно задать ему один вопрос. Я думал, что для этого слишком рано, но сейчас, когда Веточки смотрит на меня так, словно кроме меня в этом мире ничего нет, мне кажется, что можно его и задать. — Скажи, а мы с тобой… ты… встречаешься с кем-нибудь ещё? — Нет. А ты? Я фыркаю. — О… Нет. — Как давно? — Как давно у меня не было ни с кем отношений? Он кивает. На этот вопрос должно быть несложно ответить, но у меня деревенеет язык. Я вспоминаю последний раз, когда у меня было нечто похожее на постоянные отношения: мою короткую и провальную попытку познакомиться с кем-то по интернету. — Мои последние отношения закончились… дай-ка сосчитать… э-э… три года назад. Они продлились два месяца. Когда он со мной порвал, то сообщил, что я… трахабельный, но скучный и слишком тихий. Не знаю, чего он ожидал. Я честно описал себя в профиле. Может, обычно так не делают. — Он был открытым, эмоционально? — Ну, он не сдерживался насчёт своего отношения ко мне. — А был ли открытым ты? Я делаю глубокий вдох и новый глоток пива. — В некотором смысле я этого не контролирую. Да, я открытый, но… как ты, возможно, заметил… не слишком уверенный. Я хочу доверительных отношений, но плачу за это… чрезмерным впитыванием. — Твои кошмары… это впитывание от меня? Я киваю, чувствуя подступающие слёзы. «Не плачь». — Можно тебя кое о чём спросить? Насчёт того, что ты мне рассказал… о своей сестре? Он кивает. — Человек, который это сделал… убийца… он получил по заслугам? — Получил. У меня гулко стучит сердце. — Ты его убил? — Нет. — Но хотел это сделать. — Да. — А почему не сделал? — Близкий человек помог мне увидеть другую возможность. — Тебя отговорил друг? Он кивает. — И теперь присматривает за убийцей. — Это… очень хороший друг. К своему удивлению, я чувствую укол зависти из-за его дружбы с кем-то другим. Кем-то, кому он так сильно доверяет. Это по-настоящему близкая дружба. Я начинаю представлять, что лично я сделал бы с тем убийцей. Запер бы его в каком-то безлюдном месте. Лишил человеческих черт, которые он предал своим поступком. — Уилл… Сколько времени я так просидел, таращась в пустоту? — Д-да? — Эти кошмары тебе докучали. Извини. — Не извиняйся. Это ты извини, что я вот такой. Надеюсь, это не критический недостаток. В ответ Веточки покрывает моё лицо столькими поцелуями, что я теряю им счёт. Наконец он отстраняется. — Нет… вовсе нет. А какие они, твои кошмары? — Ты не хочешь этого знать. — Хочу, — твёрдо заявляет он. — Они тебе не понравятся. — А они должны мне нравиться? — Ну… нет, наверное, не в этом дело… но… — я допиваю пиво. — Я не могу. — Почему? «Потому что ты от меня уйдёшь». — Они отвратительные. — Расскажи мне. Пожалуйста. Слёзы, которые я пытался сдерживать, начинают течь у меня по лицу. Если я хочу близких отношений, это неизбежный риск. Я киваю. Веточки терпеливо ждёт. У меня уходит несколько минут на то, чтобы заговорить. — Мне снится, будто я тот убийца. Я на неё охочусь… и делаю ей больно. Я творю с ней ужасные, жестокие вещи… и иногда после этого я… становлюсь тобой… и убиваю убийцу. Я… он заслуживает смерти… этот человек, посмевший напасть на кого-то, кого ты любишь. Я жду, что он меня оттолкнёт, но вместо этого он прижимает меня к груди. Повисает тишина, во время которой он легко, почти незаметно меня баюкает; как тогда, когда мы были в его постели. И мне снова кажется, что это самоуспокаивающее поведение, словно он цепляется за меня, чтобы отогнать какие-то свои страхи. Чего он может бояться?.. Через некоторое время он тихо говорит: — Уилл… как ты знаешь, ты очень открытый эмоционально. Мне кажется, ты принимаешь на себя боль из-за поступков этого жестокого человека, потому что чувствуешь со мной близость. Ты чувствуешь себя ответственным, потому что тебе не нравится быть человеком. Но ты прекрасный человек. Я качаю головой. — У прекрасного человека не было бы такой отвратительной мерзости в голове. — Тебе не обязательно чувствовать боль. Я смотрю в его серебристые глаза. В них пляшут язычки пламени, создавая иллюзию вертикальных зрачков. Он выглядит невероятно демоническим и невероятно красивым. Падший ангел. — О… — шепчу я. — И как же мне заставить это прекратиться? —Увидь, каков ты на самом деле — и будь добр к этому человеку. Я обдумываю его слова. Он словно освещает тёмный чердак моего разума лучом фонаря. Живёт ли там монстр? Хочу ли я, чтобы там жил монстр?.. Из костра раздаётся громкий треск горящих поленьев. Мы оба вздрагиваем от неожиданности, а потом смеёмся. Атмосфера тут же становится более лёгкой. Веточки улыбается, и отблески огня мерцают на его необычных зубах: у него слегка вогнуты внутрь оба верхних резца, из-за чего клыки кажутся более выдающимися. Я гадаю, перестанет ли его рот когда-нибудь казаться мне интересным на вид, на ощупь, на вкус… — Спасибо тебе, — отвечаю я. — Не... — начинает он, и выжидающе смотрит на меня. — Я что, ещё ни разу не говорил тебе «не за что»? Он с ухмылкой качает головой. — Еда готова. Я вытаскиваю пакетики из костра и осторожно разворачиваю. Он прав: ничего не успело ни недопечься, ни пригореть. В прошлом мне уже доводилось обугливать это блюдо, поэтому я рад его чувству времени, чуткому носу или кулинарной магии (что бы нам сейчас ни помогло). Я протягиваю ему вилку, и мы умиротворённо принимаемся за ужин, прямо на выступе. Почувствовав запахи еды, я вдруг понимаю, что ужасно проголодался, и даже не могу вспомнить, когда в последний раз ел. Пожалуй, Веточки прав, намекая, что я к себе не добр. — Уилл… это очень вкусно. — Спасибо. Какое-то время я просто наблюдаю, как он ест. Он делает это с привычным изяществом, даже сидя здесь с мятым куском фольги вместо тарелки. И смакует каждый кусочек, что побуждает меня последовать его примеру. Он излучает некую лёгкость, невероятно приятное ощущение понимания. Он не просто терпит мои странности, а искренне считает их привлекательными. Я ему нравлюсь. Настоящий я. Если я нравлюсь ему, может, не так уж страшно, чтобы я нравился и себе?.. После еды я набираюсь храбрости и спрашиваю: — Хочешь прилечь? Он тут же растягивается на лежащем на выступе пледе и, повернувшись на бок, приглашающе раскидывает объятия. Я укладываюсь рядом, лицом к костру. На выступе тесно, так что мы плотно прижимаемся друг к другу. Несколько минут мы просто лежим, не двигаясь, и я благодарен ему за то, что он, похоже, улавливает мою потребность задавать происходящему скорость. Недостаток этого в том, что если я хочу, чтобы что-то произошло, мне нужно брать инициативу на себя. Я кладу его ладонь себе на грудь, напротив сердца. — Дотронься до меня? Он начинает медленно гладить мне через свитер грудь и живот. Через некоторое время я стаскиваю свитер, и он продолжает неспешно водить ладонью по моей голой коже. Потом осторожно целует меня в шею и шепчет: — Так можно? — Умгу… Начав с местечка у меня за ухом, он прокладывает цепочку поцелуев вниз, к плечам, делая паузы, чтобы очень бережно прихватить зубами кожу. И потихоньку сдвигает ладонь к моей ширинке, касаясь оттопыренного доказательства моего возбуждения. Я смущённо закрываю глаза, и моё тело выжидательно напрягается. Он возвращает ладонь ко мне на талию и спрашивает: — Не возражаешь, если я их сниму? Открыв глаза, я обнаруживаю, что он внимательно изучает моё лицо, проверяя, не ошеломил ли меня ощущениями. — Д-да… То есть нет... Не возражаю. Расстегнув заклёпку, он аккуратно тянет вниз язычок «молнии». Я приподнимаю бёдра, чтобы ему было легче снять с меня джинсы и нижнее бельё. Жар его кожи напоминает солнечный свет. Хотя от костра исходит тепло, по сравнению со спиной, спереди я мёрзну. Перекатившись на лопатки, я жестом показываю ему устроиться сверху. И опять, он без колебаний слушается. — Можешь лечь на меня всем весом, — говорю я. Он так и делает. — Хорошо? Я киваю. — Давление — это приятно. Мне сложновато дышать, но меня это не беспокоит. Мы целуемся, снова и снова, пока у меня не начинают гореть губы. Моя эрекция упирается в ямку его бедренной кости, и я, не удержавшись, начинаю об него тереться. Он садится и обхватывает мой член ладонью. Я уже совсем близок к оргазму — всего несколько его уверенных движений подтолкнули бы меня за край, но его прикосновения ужасно медленные, едва задевающие кожу. Я тихонько скулю и тут же смущённо зажимаю рот ладонью. Он замирает. — Это очень, очень приятно, — быстро заверяю я. — Будь у нас что-то скользкое, было бы лучше. Я радуюсь, что предусмотрительно спрятал в складках пледа бутылочку оливкового масла. Нашарив её дрожащими руками, я протягиваю её Веточкам, после чего хватаю его за бёдра и подтягиваю ещё ближе, чтобы наши члены прижались друг к другу. Он наливает себе в ладонь немного масла и отчего-то медлит, глядя на меня сверху вниз. Эта пауза получается достаточно длинной, чтобы проснулась моя неуверенность в себе. Может, он надеялся на что-то другое? — Извини, я не готов… Не знаю, смогу ли я… тебя принять, — выпаливаю я. — Уилл, не переживай об этом. — Тебе нравится?.. Таким образом? — Очень. С тобой мне нравится любым образом. Он мне улыбается. Я киваю, густо покраснев. Надеюсь, при свете костра этого не видно. Он смазывает нас обоих маслом, и до меня доходит, что по крайней мере одной из причин, почему он медлил, было желание подождать, пока нагреется масло. Он на удивление внимательный и понимающий. Спокойно воспринимающий мою нервозность, не позволяя ей испортить момент. «Я нервный, неловкий, странный…» «Заткнись. Успокойся». Чтобы получать удовольствие от происходящего, мне нужно перестать думать, поэтому я концентрируюсь на своих ощущениях. Я чувствую вкусный аромат костра, успокаивающий запах шерсти, и немного пряные нотки оливкового масла. И острое удовольствие, обволакивающее и пронизывающее меня изнутри. Лучше всего оно чувствуется там, где мы соприкасаемся, и у меня едва получается сдерживаться, когда Веточки скользит ладонью по нашей напряжённой плоти. Он выглядит совершенно потрясающе: его сверкающая тёмная кожа напоминает ожившую бронзу, всё ещё горячую после кузни. Он снова и снова ловит мои губы своими, терзая, но это приятная боль. Внутри меня — ноющая пустота, которая жаждет его поглотить. «Я передумал — трахни меня, пожалуйста! Трахни меня прямо сейчас, а то я умру…», но я кончаю прежде, чем эта мысль успевает превратиться в слова. Я кончаю, и окружающий мир выцветает до серого. Снова придя в себя, я обнаруживаю, что Веточки подгадал, чтобы мы кончили одновременно. Он прижимает меня к себе, хотя мы оба липкие, а я — ещё и совершенно мокрый от пота. Влажный плед колет мне спину. — В д-душ? — предлагаю я. Человек-олень идёт за мной в дом. Я еле чувствую собственные ноги. Надев на гипс пластиковый пакет, я заклеиваю его медицинской клейкой лентой. Приподняв брови, Веточки впечатлённо кивает. Мы споласкиваемся под душем. Взяв в руки шампунь, Веточки спрашивает: — Можно мне?.. Какое-то мгновение я недоумеваю, что он собирается делать с шампунем, если у него совершенно нет волос. Потом до меня доходит, что он хочет использовать шампунь на мне. Я мыл волосы этим вечером, но, пожалуй, они уже такие потные, что им не помешает новое мытьё. А кроме того, судя по взгляду, человеку-оленю действительно хочется помыть мне голову. — Конечно. Вперёд. Массаж головы, который он мне делает, нельзя описать иначе, чем «божественный». После душа я чувствую приятный туман в мыслях. Мы перебираемся на кухню, где я откупориваю подаренный виски и наливаю нам по стакану. — За нас, — провозглашаю я, стоя на кухне голышом, но, неожиданно для себя, ни капли этого не стесняясь. — За нас, — повторяет Веточки. Я не уверен, поблёскивают ли у него в глазах слёзы радости, или это вода после душа. Мы делаем по глотку. Разумеется, виски оказывается великолепным. Я сую здоровую ногу в зимний сапог, беру Веточки за руку и веду обратно во двор. Возле кострища я забираю плед, набрасываю себе на плечи, словно мантию, и иду дальше в темноту. Обернувшись, я вижу, что Веточки неуверенно на меня смотрит. Я снова протягиваю ему руку. — Идём… я хочу кое-что тебе показать.