Наяву или во сне

Меня разбирает радостное предвкушение, но я держу человека-оленя за руку и у меня есть план, который ему наверняка понравится. Я веду его ещё дальше за дом, сквозь деревья, а затем на поляну. Здесь темно — сюда не долетает свет ни от моего маленького домика, ни от нашего костра. Прищурившись, я вижу приглушённое сияние красного фонаря, который специально оставил тут в качестве ориентира. Мы подходим ближе. Взяв фонарь с верхушки стремянки, Веточки проводит им над стоящим на земле здоровенным цилиндрическим устройством. И, улыбнувшись в мою сторону, смотрит в окуляр телескопа, интуитивно положив пальцы на кольцо фокусировки. По-моему, он гений. Спустя мгновение он отходит в сторону. — Ты сделал это сам? — Ага… Это добсонианская модель. Добсон, он… придумал, как сделать большие телескопы доступными для аматоров. Веточки плавно показывает на усеянное звёздами небо. — Что тебе в этом нравится? — Большинству людей хватило бы просто красоты. — Тебе тоже хватает? — Помимо красоты, мне нравится видеть нечто спрятанное в темноте. Находить яркие точки, похожие на якоря… или острова. Я чувствую себя точно так же, когда управляю ночью судном. Моряки раньше пользовались звёздами для навигации. — Когда ты не можешь выбираться на судне, то смотришь в телескоп? — Именно. Я бы, наверное, провёл всю жизнь на воде, если бы мог. — А почему не можешь? — Ну… из-за моих собак. А кроме того… я и так веду довольно затворническую жизнь. На море я могу… потеряться… во всех возможных смыслах. Почему я ему это рассказываю? Я встаю на стремянку и смотрю в окуляр, поворачивая трубу, пока не нахожу что-то достойное внимания. Пока я навожу телескоп и настраиваю фокусировку, Веточки тихо говорит: — Может, если я буду рядом, ты не потеряешься. Я вдруг очень отчётливо чувствую своё сердцебиение. Я всегда был моряком-одиночкой, в реальной жизни и мысленно. Это единственное место, где я чувствую себя по-настоящему умиротворённо, и каждый раз, когда я пытался представить кого-то рядом с собой, это вызывало у меня ощущение неправильности. До этого момента. Веточки вписывается в мою жизнь, словно недостающий кусочек пазла. Я спускаюсь со стремянки. Красный фонарь высвечивает искреннее выражение его лица. — Тебе нравится плавать на суднах? — спрашиваю я. Веточки пожимает плечами. — Мне нравишься ты. Я смеюсь. — Посмотри в окуляр. Быстро, пока их ещё видно. Он обходится без стремянки. — Очень красиво, — бормочет он. — Что это? — Цепочка МаркарянаРастяжение галактик. Триллионы звёзд… Ой. Я забыл взять граммофон. — Я принесу. — Захвати заодно ещё один плед, пожалуйста? Можешь взять тот, который на кровати. Кивнув, он уходит по снегу. Я снова забираюсь на стремянку и нахожу для нас красивый кластер звёзд. Вернувшись, Веточки надевает на меня шапку и набрасывает мне на плечи ещё один плед. — Боишься, что я подхвачу простуду? — с ухмылкой спрашиваю я. — Уверен, что это всего лишь миф. — Может быть. Под пледом действительно уютно, но я его снимаю и расстилаю на земле. Затем ставлю на него проигрыватель и, открыв футляр, выбираю одну из принесённых пластинок. Потом завожу граммофон так, как это делал Веточки. Над снегом разносятся трогательные, грустные звуки скрипки. Кто-то из псов начинает лаять им в ответ. Музыка оказывается идеальным сопровождением. А кроме того, благодаря ей нам не обязательно разговаривать. Веточки или искренне заворожен тем, что я ему показываю, или очень искусно притворяется заинтересованным. Задвинув подальше свою упрямую неуверенность, я предпочитаю верить в первое. Я погружаюсь в некое подобие транса, разворачивая телескоп к разным участкам неба. Я понимаю, что делю происходящее с ещё одной парой глаз, с ещё одним разумом, но Веточки кажется мне частью меня самого, словно мы с ним видим и чувствуем всё синхронно. Следующие несколько часов мы разглядываем звёзды, пока не поднимается луна, яркий свет которой начинает мешать рассмотреть в телескопе более тусклые объекты. На поляне теснятся длинные тёмно-фиолетовые тени, танцуя на перламутрово-мерцающем снегу. Их дёрганые движения вызывают у меня смутное беспокойство. Я ложусь на плед, чтобы видеть лишь звёзды и несколько облаков. Веточки растягивается рядом. Я накрываю нас вторым пледом. Пластинка заканчивается, но мы оба не двигаемся с места. Звёзды прекрасные и бесконечные, и мне нравится чувствовать на лице морозный воздух, приятно контрастирующий с теплом наших тел. Я задрёмываю, и мне снится, будто мы на палубе корабля; на неподвижном море, вне времени. Я просыпаюсь от аппетитных запахов и вижу причудливые струйки пара, поднимающиеся в утреннем свете от чашки, в которую Веточки наливает кофе. Я лежу в собственной кровати. Веточки приносит тарелку с завтраком для нас обоих. Бекон, картофельные оладьи и ломтики тоста, в каждом из которых он каким-то образом умудрился зажарить по яйцу. Я мог бы к такому привыкнуть, но происходящее всё равно кажется мне странным и незаслуженным. — Ого!.. Э-э, спасибо, — бормочу я. — Пожалуйста, — отвечает он в промежутках между откусыванием кусочков тоста. Покраснев, я признаюсь: — Я не помню, как ложился в кровать. — Я тебя принёс и уложил. Надеюсь, ты не против, что я остался на ночь? — Ты переживаешь, что с твоей стороны было невежливым остаться без спросу на ночь, тогда как я засыпаю во время половины наших свиданий? — Тебе нужно спать, чтобы выздороветь. — А я нездоров? — Сломанные кости, операция, бессонница… — А, ну да. Я пробую пошевелить пальцами ног. Лодыжка болит совсем немного, и я вижу, что Веточки подложил под неё подушку. Я продолжаю: — Как бы там ни было, я рад, что ты остался. Эм-м… если у тебя нет на сегодня никаких планов, может, мы могли бы… заняться чем-то вместе? Он расплывается в широкой улыбке, не скрывая своего удовольствия, но его голос звучит спокойно: — У тебя есть какие-то конкретные идеи? У меня такое чувство, что мне стоит ответить нечто более утончённое, чем «весь день заниматься сексом». — Мы могли бы пойти… побродить по лесу с собаками. Я специально не говорю «гулять», чтобы не вызывать бурного ажиотажа у своей стаи, но моя бордер-колли Сахарок, знающая, что значит «побродить», впивается в меня пристальным взглядом. — С удовольствием, — отвечает Веточки. Я подходящим образом одеваюсь (включая шапку, на ношении которой он, похоже, неизменно настаивает), беру костыль, и мы все выходим на улицу. Сегодня на удивление тепло, и с деревьев капает вода, когда яркое солнце подтапливает их снежные шапки. На лету капельки ловят свет и напоминают язычки пламени, намекающие на весеннюю оттепель и всё живое, спящее сейчас в земле. Ночью человек-олень может сливаться с тенями, но днём он ярко выделяется на снегу. Может, если бы он полностью замер, то смог бы замаскироваться среди деревьев. Я припоминаю мясо в приготовленном им ужине. Я не видел у него дома никаких охотничьих приспособлений. — А какой ты хищник? Он поворачивается ко мне и вопросительно наклоняет голову. — Что ты имеешь в виду? — Ночной? Загоняющий, нападающий из засады, устраивающий ловушки? Охотящийся на мелкую дичь или на большую? — Как получится. — Оппортунистический? — Можно и так сказать. — Ты любишь оленину? — Да. А почему ты спрашиваешь? — О… ну, мне просто стало любопытно. Это немного напоминает каннибализм. Он окидывает меня взглядом. С совершенно нечитаемым выражением лица. «Чёрт. Что я сморозил?» Я добавляю: — Ну… потому что у тебя рога… И у оленей тоже. «Блестящее наблюдение. К чему ты ведёшь, идиот?» Примерно минуту мы идём молча, и я всё сильнее уверяюсь, что умудрился его оскорбить. Я уже открываю рот, чтобы извиниться, когда он спрашивает; спокойно, как всегда: — А если в этом действительно есть нечто от каннибализма — это неправильно? — Я не имел в виду… Он прерывает меня мягким прикосновением к локтю, улыбаясь. — Уилл… Мне тоже интересно побольше узнать о тебе. Не бойся сказать мне, что ты на самом деле думаешь. Так ты считаешь, что это неправильно? — Не мне судить, но если это не вызывает у тебя проблем со здоровьем — и я имею в виду проблемы уровня прионной болезни, а не моральное отвращение, — то нет, я не считаю это отвратительным и это не оскорбляет моих моральных принципов. «Заткнись и хоть на секунду задумайся, что ты мелешь». Я делаю глубокий вдох, потом медленный выдох, и пробую заново: — Мне кажется… если это питательно и является для тебя чем-то естественным, то это не может быть неправильным. Его улыбка становится шире. — У тебя чудесный разум. Для тебя я приготовлю оленину со сморчками. И без принципов. Его шутка доходит до меня лишь через мгновение. Смех зарождается во мне, как некая дрожь в животе, которая после застревает где-то в горле. Оставляя мне выбор: задохнуться или выпустить его на свободу… Я выбираю второе, зная, что сказал правду. Зная, что Веточки понял бы по запаху, если бы это не было правдой. Мы продолжаем нашу прогулку, догнав собак на небольшом холме. К своему ужасу, я вижу, что они нашли канаву с грязью. Некоторые псы бродят вдоль её краёв, обнюхивая мокрую почву, другие ищут в ней палки. Помеси ретриверов наслаждаются полноценным купанием. У меня на глазах из самого центра грязевой лужи выныривает Герман; его шерсть, обычно белая с коричневыми пятнами, сейчас покрыта толстым слоем чёрной жижи — от острой лисьей мордочки до кончика радостно виляющего хвоста. Кросби, жёлтый метис лабрадора, приносит мне палку, выглядя при этом донельзя довольным собой. — Отличная работа, — сухо бросаю я. Он отряхивается. Я даже не пытаюсь уклониться от брызг. Некоторые псы помельче тоже подбегают ко мне — мокрые от грязи уже дрожат от холода. Я поворачиваюсь к человеку-оленю. — Не хочу заканчивать нашу прогулку раньше времени, но мне нужно вернуться домой и привести их в порядок. — Тебе помочь? Вымыть одну слегка запачкавшуюся собаку некоторые люди могут счесть чем-то романтическим, но то, что предстоит сейчас мне — монументальная задача. — На то, чтобы всех их искупать, уйдёт не один час. — Я не возражаю. — Ты что, не чувствуешь этого запаха? Грязь из канавы смердит гниющей растительностью и ещё бог знает чем. Он с готовностью кивает. — Всё нормально. — Да ладно тебе… это охрененно далеко от нормальности. — Я не возражаю. Правда. Подняв брови, я пожимаю плечами. — Как скажешь. Да, мне пригодилась бы помощь… опять. Надеюсь, когда-нибудь тебе тоже понадобится моя помощь с чем-то. С чем угодно. Придя домой, я стратегически обдумываю, как свести к минимуму неизбежный беспорядок. Сейчас слишком холодно, чтобы сполоснуть псов во дворе водой из шланга. Я решаю носить их в ванную поодиночке, начиная с самых маленьких, в то время как остальные будут ждать своей очереди на улице. Первым мы берём Германа. Несмотря на всего десятидюймовый рост, он отличный прыгун, поэтому Веточки удерживает его в ванне, пока я вымываю из его шерсти грязь при помощи обильной порции шампуня. Когда стекающая с Германа вода наконец становится прозрачной, я вытираю его полотенцем и выпускаю из ванной. Он тут же запрыгивает на мою кровать и начинает бешено по ней кататься, сопя и фыркая. Веточки смотрит на меня. — Сегодня я не ввязываюсь в заведомо проигрышные битвы, — качаю головой я. Мы потихоньку моем остальных собак, периодически меняясь ролями, и я снова поражён его терпеливым и осторожным поведением. Он держится с собаками мягко, но авторитетно, и очень тщательно их моет (когда наступает его черёд это делать), вычищая даже комки грязи у них между пальцами. Когда вся стая наконец оказывается вымытой, на часах уже почти три пополудни. Мы с человеком-оленем садимся за кухонный стол, и я наливаю нам по стакану подаренного им добротного виски. — За тебя и твоё благородное самопожертвование, — провозглашаю я тост. Веточки слегка кланяется, выглядя ничуть не менее умиротворённо, чем утром. — Я бы что-то съел, — добавляю я. — А ты? Он встаёт, словно мои слова были просьбой приготовить ужин. — Нет-нет, — протестую я. — Отдыхай. Я сам всё сделаю. Я готовлю жареную рыбу с картошкой и подаю с солодовым уксусом. Я не самый лучший повар, но уж окунуть рыбное филе в кляр и поджарить я могу, и сегодня оно получается идеальным. Я соглашаюсь, чтобы Веточки помог мне прибраться после готовки, после чего мы оба просто стоим на кухне и смотрим друг на друга. Осмелев от виски, я медленно провожу ладонью по его груди. — Кровать вся в собачьей шерсти… В ответ он подхватывает меня на руки и несёт на второй этаж.