Наяву или во сне

Веточки уходит после заката. Я провожаю его до двери. На крыльце мы оба задерживаемся, растягивая время. — В субботу у меня? — спрашивает он, словно это может подвергаться сомнению. — В субботу… ага, — отвечаю я, с ужасом думая о ста сорока четырёх часах (или около того), отделяющих меня от этой встречи. Я смотрю, как он идёт в сторону леса, но уже после нескольких его шагов отворачиваюсь. Дело идёт к тому, что мне больно, когда мы не вместе. Я говорю себе, что лучше соблюдать интервалы между нашими встречами. Я понятия не имею, что говорю. Вернувшись в спальню на втором этаже, я долго смотрю из окна на тёмно-синий пейзаж, ничего на самом деле не видя. Вырвавшись из-под моего контроля, моё сознание идет за Веточками в лес. Незаметно крадучись, я иду за ним к его домику и смотрю, как он возвращает на привычное место граммофон. Для сна ещё слишком рано, поэтому Веточки возвращается на улицу… на охоту? Нет… он держит в руке свечку. Подойдя к своему погребу, он поднимает ведущую туда дверцу. Спускается по лестнице… пригибается и заходит внутрь. Погреб оказывается глубже, чем я ожидал. Веточки проверяет свои запасы? Уже планирует наш следующий ужин? Я иду за ним, осторожно спускаясь шаг за шагом. Моя ступня почти касается грязного пола, когда Веточки вдруг резко поворачивается. Подавшись ближе, он поднимает свечу, чтобы та оказалась между нашими лицами, и улыбается, словно всё это время знал о моём присутствии. И задувает огонёк свечи. Я прихожу в себя. Небо уже совсем чёрное. В окне видно моё отражение, и я отшатываюсь, стыдясь своего воображаемого вуайеризма. «Держись знакомой территории. Не ходи разузнать, что там дальше». Я ложусь на кровать. Я называю эту комнату гостевой, хотя в ней никогда не оставался ни один гость. Здесь упругий матрас, до сегодняшней ночи ни разу не использовавшийся. Я его купил, когда заселился, чтобы укомплектовать уже имеющуюся кроватную раму. Я думал, может, ко мне приедет погостить папа, но этого не произошло. Я хожу на второй этаж лишь проверить, не протекает ли крыша, ну и, в последнее время, нет ли тут отпечатков моих ног. Эта комната всегда казалась мне несовпадающей с остальными, словно принадлежащей какому-то другому домохозяйству. Может, людям, которые здесь поселятся, когда я умру. Сейчас она кажется мне более реальной. По крайней мере, теперь я могу сказать, что немного в ней пожил. Может, я начну называть её своей гостиной, если человек-олень вернётся. Если мы повторим то, что делали в ней вчера. Я краснею от нахлынувших воспоминаний. * * * Веточки прокладывает между моими ключицами спускающуюся вниз цепочку поцелуев. Очень неспешно спускающуюся — у меня нет сомнений, где она закончится, но Веточки двигается очень медленно и выверенно, и я полностью, совершенно в его власти. Всё, что мне остаётся — это лежать и ждать. Когда он добирается до моего живота, я начинаю дрожать. Сильнее обычного. Веточки поднимает голову: — Мне прекратить? — Нет. Он всё ещё колеблется. Успокаивающе кладёт ладонь мне на грудь. Наверное, я выгляжу испуганным. Я действительно испуган, но вместе с тем возбуждён; мне трудно отличить первое от второго. — Иногда я дрожу от возбуждения, — объясняю я. — О, — он проводит пальцами по моим рёбрам, а потом снова прижимается ко мне губами в том самом месте, на котором прервался, и продолжает двигаться вниз. Легко прихватив зубами кожу возле пупка (и щекоча меня своим дыханием), он спрашивает: — Можно попробовать тебя на вкус? — Д-да. Долго я не выдерживаю, как это ни досадно (потому что, невзирая на мой минимальный опыт, мне понятно, что он очень талантлив). Я отвечаю аналогичной любезностью — не так умело, но с неменьшим энтузиазмом, чего ему, судя по всему, вполне хватает. Знание, что моих лучших попыток достаточно, что я могу доставить ему удовольствие, наполняет меня непривычной радостью. Мы лежим, обнимаясь, пока рыжее зимнее солнце не скрывается за горизонтом. * * * Теперь, в темноте, я трогаю собственные губы, вспоминая его вкус. И чувствую себя странно могущественным, совсем как когда держал Веточки за рога. Осознавать, что такое существо может быть в моей власти — в любом смысле, — на удивление приятно. Я лежу наверху, пока Сахарок не приходит увести меня обратно ко всем. Спустившись на первый этаж, я выбираюсь с собаками на длинную прогулку, раз уж нашу утреннюю вылазку пришлось сократить. Вернувшись, чтобы приготовить себе небольшой ужин, я бросаю взгляд на календарь и замечаю, что записал там что-то на понедельник. Завтра. Запись гласит «Доктор». Когда я её оставил? Я проверяю телефон. На автоответчике обнаруживается сообщение от моего ортопеда, подтверждающего мой повторный приём завтра в десять утра. После ужина я пью чуть-чуть виски. Не так много, чтобы у меня появился риск проспать. Не явиться на этот осмотр было бы плохой идеей, хотя в присутствии врачей я всегда переживаю, что ляпну что-то не то и меня упекут в отделение. Меня стоит упечь в отделение. Хотя бы для наблюдения. Разрешат ли Веточкам навещать меня в психотделении?.. * * * Я частично смог выспаться — со всего одним кошмаром, в котором мне делали лоботомию. Утренняя поездка проходит неплохо. Я причёсан и гладко выбрит. Социально приемлем. Кабинет врача выглядит именно так, как должен выглядеть кабинет врача. Записав мои данные, медсестра провожает меня в кабинет, где я сажусь на смотровой стол (по ощущениям, слишком надолго) и принимаюсь разглядывать стоящий здесь пластиковый человеческий скелет. Его череп таращится на меня в ответ, разинув рот, словно в удивлении — а может, смеясь надо мной. На шкафчике рядом с умывальником стоит модель колена. Резиновые мениски, связки и тому подобные штуки обнажают полимерную кость, напоминая жуткий экзотический цветок. Приходит доктор. Я почему-то ожидал, что это будет та самая женщина, которая выписала мне снотворное и настояла на исследовании сна, но этот доктор несомненно мужчина. Ну конечно, это мой хирург. Я припоминаю, что уже встречался с ним в больнице, пока медсёстры делали мне предварительную анестезию. — Мистер Грэм? Я поворачиваюсь к нему. Он задаёт стандартные вопросы, я даю короткие ответы. «Всё было хорошо. Нога особенно не болела». Его, похоже, очень удивляет состояние моего гипса. — Ого, мистер Грэм, вы немало ходили той ногой. Вот чёрт. Я что, испортил результаты операции? — Вы сказали, что мне можно ходить. — Разумеется, можно. По мере терпимости опираться на прооперированную ногу — именно это и значит, но большинство людей не могут вытерпеть настолько ранней ходьбы. Но вы молодец. Давайте снимем гипс, проверим место операции, выдадим вам ортопедический сапог — и вы сможете отправиться по своим делам. Кожа под гипсом выглядит белесой и влажной, словно у тех личинок, которых можно обнаружить под камнями. — Фу, как мерзко, — не выдерживаю я. Доктор смеётся. — Можете начинать мыть эту ногу. Он обрабатывает прооперированный участок. Шрамы совсем свежие, но, похоже, хорошо заживают. Моя лодыжка до сих пор в синяках. Слегка её ощупав, доктор сообщает: — Всё хорошо. Подождите минутку, я схожу за вашим сапогом. Он возвращается с большущей коробкой, из которой достаёт нечто похожее на сапог для космонавтов. Затем показывает мне, как его надевать и снимать. Я демонстрирую, что смогу справиться с этим самостоятельно, и доктор выводит меня из смотрового кабинета. — Как ощущения? — интересуется он. — Лучше, чем гипс. — Замечательно. Не снимайте его, разве что во время купания. Я бы хотел назначить вам ещё один осмотр через несколько недель. — А я могу его себе позволить? — Гм-м… по-моему, ваша страховка покрывает все необходимые тесты. Я проверю и позвоню вам. — А сколько я вам должен за сегодняшний визит? — Нисколько! Хорошего дня, мистер Грэм. Я удивлён, но не собираюсь протестовать против бесплатного медосмотра. У меня самая дешёвая страховка, какая только может быть, но, по крайней мере, у меня есть страховка. Может, я успел превысить самостоятельно оплачиваемые расходы в больнице? Я ещё не получал счёт и мне было не до того. Я еду домой и вхожу на кухню через дверь со двора. Собаки с любопытством изучают мой ортопедический сапог. — Это не игрушка для жевания, — бормочу я, зная, что если оставлю сапог без присмотра, его погрызут. Особенно если от него будет пахнуть ногами. Покормив собак, я делаю себе сэндвич. И уже собираюсь сесть поесть, когда снаружи хлопает дверца машины. Где-то совсем близко… если точнее, под моим домом. Затем хлопает ещё одна дверца. Собаки начинают лаять. Я подхожу к окну и выглядываю наружу. К моему дому идут два полицейских. — Тихо, — командую я. Половина псов слушается. Это плохо. Я отхожу к двери, чтобы меня нельзя было заметить в окно. В дверь громко стучат. Собаки начинают сходить с ума, но на этот раз я их не усмиряю. И не двигаюсь с места. После небольшой паузы в дверь снова громко стучат. — Уильям Грэм? У меня бешено колотится сердце. Секунды растягиваются до мучительной бесконечности, после чего в дверь опять стучат. — Мистер Грэм?! — окликают из-за двери, на этот раз погромче. — Это полиция. Мы бы хотели с вами поговорить. Я молчу. После ещё одной паузы полицейский продолжает: — Мистер Грэм, я слышу собачий лай. Есть ли во дворе собаки, о которых нам стоит побеспокоиться? Они приехали из-за собак, или это просто попытка заставить меня заговорить? В прошлом году у меня были неприятности с соседями, которые заявили, что один из моих псов бегал без поводка и напал на их семилетнюю дочь, катавшуюся без присмотра по дороге на своём трёхколёсном велосипеде. Девочка получила лёгкий укус и поправилась без каких-либо шрамов или осложнений, но её семейство уверяло, что она перенесла глубокую эмоциональную травму. В итоге оказалось, что её укусило какое-то бродячее животное — я заплатил за то, чтобы у всей моей стаи сняли отпечатки зубов и сравнили их со следами укуса, и ни один из них не совпал. Помимо этого, все мои собаки прошли тест на отсутствие агрессивности. Дело закрыли, а адвокат — вдобавок к моей успешной защите — объяснила мне тогда мои общие права. В частности, что я не обязан открывать полицейским дверь, если у них нет ордера. А при наличии ордера они могут взломать дверь и сами. Судя по тому, с какой силой этот коп колотит в мою дверь, та рискует попросту слететь с петель. — Мистер Грэм, есть ли на улице какие-то собаки не на привязи? — Здравствуйте, — спокойно и чётко отзываюсь я. — Нет, все собаки в доме. Сейчас я их утихомирю. Я увожу собак на второй этаж, что занимает некоторое время. Я не хочу, чтобы полиция решила, будто существует непосредственная угроза чьей-либо безопасности, что дало бы им законное основание войти в мой дом. Поэтому я возвращаюсь к входной двери, но не открываю её. Коп предпринимает новую попытку: — Вы Уильям Грэм? — А в чём дело? — Мы хотим побеседовать с мистером Грэмом о человеке, с которым он недавно имел дело. Вы знакомы с Бирком Макколи? Мне приходится секунду поразмыслить. Это тот тип, который мерзко себя повёл после ремонта его мотора. Он предупредил, чтобы я его не злил, и я не стал этого делать. Так в чём дело? Мне интересно, но я знаю, что с полицией лучше вести разговоры на самом минимальном уровне. — Извините, я сегодня не отвечаю на вопросы. — Мистер Грэм, вы можете побеседовать с нами прямо сейчас или попозже в участке. Я ничего не отвечаю — вместо этого тихо сажусь возле двери и жду. Копы ещё несколько минут пытаются настаивать, чтобы я открыл дверь и с ними поговорил. — Мне нечего вам сказать, — наконец заявляю я. — Я позвоню своему адвокату и попрошу её с вами связаться. — Как зовут вашего адвоката? — тут же спрашивает коп. — Оставьте свою контактную информацию, и она с вами свяжется. Я слышу, как они шебуршат на крыльце и заглядывают в окно — наверное, надеясь обнаружить какие-нибудь подозрительные предметы. Хорошо, что моя винтовка лежит в своём чехле в кладовке. Наконец копы спускаются с крыльца и ещё несколько минут неразборчиво переговариваются, обходя мой участок. Я тихонько перебираюсь в ванную, где окно занавешено шторой, так что мы друг друга не видим. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы встретиться с ними взглядом. В итоге они возвращаются к своей машине и неспешно уезжают с моего двора. Я чувствую приближение чего-то похожего на паническую атаку. Пока всё не стало так плохо, что я не смогу нормально владеть руками, я забираю с крыльца визитные карточки полицейских, нахожу номер своей адвокатши и звоню ей. Я попадаю на голосовую почту. Коротко объяснив сложившуюся ситуацию, я оставляю имена полицейских и свой телефон. После чего тянусь к бутылке дешёвого виски (а не того хорошего, который мне подарил человек-олень), чтобы утопить опустошающее жужжание своих суматошных мыслей. Сев на кровати, я закутываюсь в плед и делаю несколько глотков прямо из бутылки, позволяя своему сознанию уплыть куда-то прочь. Это лучше работает, когда я нахожусь в воде, но я не хочу рисковать снова уснуть прямо в ванне. Через два часа мой телефон вибрирует от входящего вызова. Это моя адвокатша. Я не беру трубку, предоставляя включиться голосовой почте. Адвокатша извиняется за задержку с ответом и говорит, что хочет поделиться со мной новостями. Она сообщает, что в настоящее время нет выписанного ордера на обыск моего дома или мой арест. Полиция расследует недавнюю смерть мистера Макколи. Адвокатша советует, чтобы я как можно скорее с ней связался — и только с ней. Мне хочется, чтобы это оказался кошмар, но это реальность. Я пью ещё виски. Думать это не помогает… хотя не то чтобы мне помогало думанье. Мне кажется, что я просто не могу сейчас говорить, но я знаю, что должен последовать совету адвокатши и ей перезвонить. Сейчас четыре часа пополудни. Я не знаю, в какие часы она обычно работает. Во время того расследования с собаками она провела со мной немало времени неофициально — наверное, чтобы уберечь меня от возможного нервного срыва. И сама любительница животных, она была ко мне добра и взяла с меня минимальную плату. Она говорила, что для работы адвокатом защиты нужен характер цепного пса. Я заставляю себя ей позвонить. Она берёт трубку после первого же гудка. — «Фокс и Фольц», говорит Сюзан Фольц. Я кашляю. — Извини. Я получил твоё сообщение. — Здравствуй, Уилл. Как ты? — Не очень. — Вполне понимаемо. Я знаю, что ты не любишь говорить по телефону. Можно к тебе приехать? — Прямо сейчас? — Нам лучше разобраться с этим как можно скорее. Мне нужно, чтобы ты рассказал, что произошло, в том числе, сегодня с копами. Чем свежее будут твои воспоминания, тем лучше. — Хорошо. — Тогда увидимся через полчаса. Всё будет хорошо. Сюзан всего на пару лет старше меня, и в её поведении со мной есть что-то от старшей сестры (по крайней мере, так кажется мне, росшему единственным ребёнком в семье, но часто гадавшему, каково было бы иметь брата или сестру). Чтобы убить время в ожидании её приезда, я убираюсь в доме. Застилаю постель и прячу в холодильник нетронутый сэндвич (при мысли о еде меня тошнит). Убираю виски в шкафчик и чищу зубы, чтобы замаскировать его запах (хотя, наверное, это тщетная попытка). От звука хлопнувшей автомобильной дверцы во мне снова вспыхивает паника, но выглянув в окно, я вижу Сюзан. Её брюнетистый «боб» и деловая одежда смотрятся очень профессионально и по-адвокатски. Я открываю дверь, и собаки подбегают к Сюзан поздороваться. Она не торопясь всех их гладит, после чего мы молча перебираемся на кухню и устраиваемся за столом. Окинув взглядом мой ортопедический сапог, Сюзан уточняет: — Что стряслось с твоей ногой? И когда? — Сломал её две недели назад. — Как? — Упал в лесу. Кофе? — Да, пожалуйста. Она достаёт блокнот и что-то в нём пишет, пока я делаю нам обоим кофе. Когда тот готов и я тоже сажусь за стол, Сюзан продолжает: — Уилл, тебе нужно быть со мной абсолютно честным. — Хорошо. — Расскажи всё, что ты помнишь о Бирке Макколи и вашем с ним общении. — Он позвонил мне около месяца назад. Ему порекомендовал меня кто-то, кому я починил мотор раньше. — Ты можешь назвать мне точную дату и время его звонка, пожалуйста? Просмотрев свои голосовые сообщения, я нахожу нужное и включаю его для Сюзан. Она снова делает заметки, после чего уточняет: — Он привёз мотор к тебе домой? — Подвесной мотор, да. Он привёз его на следующий день и присутствовал при его осмотре. Я сказал ему, что базовый ремонт будет стоить две сотни, но, поскольку этот мотор так долго пролежал в сарае без ухода, наверное, ему потребуются дополнительные починки, общей стоимостью до пяти-шести сотен. У меня нет никаких записей, которые бы это подтверждали, но мы обговорили всё это устно, и он согласился с такими условиями. Он сказал мне починить всё, что потребуется. Ещё сказал, что никуда не торопится. Я потихоньку занялся этим ремонтом. Как оказалось, там действительно потребовались дополнительные починки и замена некоторых частей. — Ты работал над мотором, как вы и договорились. А потом? Я снова просматриваю телефон в поисках записи о входящем звонке. — Двенадцать дней назад, во вторник, через два дня после того, как я сломал лодыжку, он мне позвонил. Предложил дополнительную оплату, если я смогу закончить ремонт к ближайшей пятнице. Я согласился. В пятницу он приехал забрать свой мотор, но дал мне только две сотни. Я попросил его доплатить оставшиеся триста долларов, но он отказался. — Вы насчёт этого спорили? Я вздыхаю, вспоминая тот унизительный разговор. — Не знаю, можно ли назвать это спором. Я напомнил ему о нашей договорённости, а он притворился, будто ничего такого не помнит. И начал мне угрожать. — Физическим насилием? — Он сделал вот так, — я встаю и, тыча в сторону Сюзан пальцем, делаю к ней шаг, стараясь выглядеть как можно более угрожающе. — Я сказал, чтобы он уходил, иначе я вызову полицию. Он засмеялся и предупредил, чтобы я с ним не связывался… и добавил, что никто не станет по мне скучать. Я сажусь обратно за стол и продолжаю: — Я ответил, что он прав. И он ушёл. — Он должен тебе деньги? — О… вообще-то, нет. На следующее утро я обнаружил у себя на крыльце конверт с тремя сотнями долларов. Наверное, он передумал. После этого я особенно не задумывался о случившемся и больше ничего от него не слышал. — У тебя случайно не осталось того конверта? Я подхожу к своему рабочему столу и выдвигаю ящик. Я сохранил тот конверт, потому что он был гораздо лучшего качества, чем обычные: из плотной бумаги сливочного цвета с тёмно-красным ободком. Я приношу конверт Сюзан. Не дотрагиваясь до него, она просит меня положить его в прозрачный пакетик для сэндвичей, после чего разглядывает. — Это хорошо… он примечательный. Если на нём остались отпечатки пальцев Бирка, и полиция сможет сличить их с отпечатками на его письменных принадлежностях или ещё чём-то у него дома, это подтвердит твою историю. У тебя сохранились какие-то купюры из этого конверта? Открыв кошелёк, я достаю оттуда оставшиеся сто восемьдесят долларов, которые тоже упаковываю и протягиваю Сюзан. — А с купюр можно снять отпечатки? — интересуюсь я. — Ага. И следы ДНК, оказывается. Было бы лучше, если бы он заплатил тебе карточкой, но полиция может проверить, снимал ли он со счёта триста долларов примерно в те дни. — Они думают, что я убил его из-за денег? — Кто-то его убил. Он задолжал деньги и другим… у него было много долгов. Но ты последний, кто видел его живым. По словам патологоанатома, время смерти было трудно определить из-за холодной погоды. Но учитывая, что он не явился на свою рыбацкую поездку в субботу утром и дружки объявили его в розыск, скорее всего, его убили поздно в пятницу или очень рано в субботу. Друзья и родные сказали, что его дом выглядел непотревоженным и пикап стоял на месте — пропал только сам Бирк. А вчера нашли его труп, в маленьком пруду примерно в миле от его дома. Убийца пробил ополонку и спрятал тело под лёд. И был достаточно осторожным, чтобы скрыть все свои следы. Если бы не неожиданное потепление, труп мог оставаться ненайденным гораздо дольше. — Его убили на улице? — Ага. Эм-м, об этом трубили в новостях. Ты ничего не видел? — Я стараюсь избегать подобных вещей. Мне после них снятся кошмары, а я и так плохо сплю. Сюзан встречается со мной взглядом. У неё сочувственный и огорчённый вид. — Уилл, я на твоей стороне, как официально, так и в качестве друга. Я считаю тебя хорошим парнем. Но мне нужно, чтобы ты честно сказал, есть ли у копов веские основания тебя подозревать. Я смотрю в свою кружку с кофе. — Я… странный. И последний, кто его видел… Он мне угрожал. Может, он сказал кому-то, будто это я ему угрожал?.. Не знаю… я хожу во сне. — Ходишь во сне? В смысле у тебя расстройство сна? Это было задокументировано в качестве медицинского диагноза? — Я сказал об этом в больнице. Именно так я и сломал ногу… проснувшись в лесу. Я и прежде просыпался в странных местах. Мне предполагается поучаствовать в исследовании сна. Выпаливая всё это, я начинаю неконтролируемо дрожать. — Я не до конца уверен, что не делал этого. — Думаешь, ты убил человека во сне? — Я не знаю! Мне снились яркие кошмары. Подошва гипса была вся грязная. Я наступал на ту ногу. — Гипса? — Его уже сняли. — Дай-ка проверю, правильно ли я всё понимаю. Ты думаешь, что мог это сделать… потому что он тебя унизил? И ты, уснув, воспылал жаждой мести? Со сломанной всего несколькими днями ранее ногой, закатанной в гипс, ты скрутил мужчину гораздо крупнее и сильнее себя? После чего изувечил его труп, пробил ополонку и затолкал тело под лёд? Всё это кажется мне крайне маловероятным. — И-изувечил? — Угу. Его зарезали ножом. Убийца должен был быть весь в крови. Меня передёргивает. Мне очень хочется проверить все имеющиеся в доме ножи. — Крайне маловероятно, — повторяет Сюзан. Её слова логичны. Рассудительны. Основаны на реальности. Мне стоит просто ей поверить. Почему я чувствую себя виноватым? Я вспоминаю слова Веточек насчёт эмоциональной открытости. Может, это не моя вина. Я трясу головой, стараясь прояснить мысли. Безуспешно. Чёрт, я хочу выпить. — Мне нужно успокоиться, — сообщаю я. Сюзан с энтузиазмом кивает. — Без вещественных улик они не смогут повесить это на тебя только потому, что ты немного странный. И несмотря на твою странность, у тебя хватает заказчиков, которые могут поручиться за твой характер. Я помню, как ты расстроился, когда покусали ту девочку, хотя твои собаки этого не делали. Я знаю, что в глубине души ты хороший человек, но расстроенная реакция заставляет тебя выглядеть причастным. Ты не виноват в этом преступлении, Уилл. Мне ужасно хочется ей поверить, но я чувствую ком в горле. Я киваю. — Ну а теперь, что именно ты сказал копам? — уточняет Сюзан. — Что мне нечего им сказать и что ты с ними свяжешься. — Молодчина! Так, хорошо… Что мне нужно — так это чтобы ты не нервничал. Придерживайся своего обычного распорядка. Ни с кем не разговаривай… Знаю, что ты и сам это знаешь. Если снова объявятся копы, поступи точно так же: скажи им, что я с ними свяжусь. Она смотрит на мои сжимающие кружку побелевшие костяшки. Я всё ещё дрожу. — Я знаю, что это ужасно, — добавляет Сюзан. — Не только очутиться под подозрением, но само это преступление. Советую тебе продолжить слушаться своих инстинктов и не смотреть новости. И мне кажется, что тебе стоит как можно скорее поучаствовать в том исследовании сна. — Но… а если оно покажет, что у меня действительно есть какое-то расстройство? Сюзан вздыхает. — Если так, и оно каким-то образом подтвердит эту твою теорию с убийственным лунатизмом… тогда нам пригодится официальное врачебное подтверждение, что в данном состоянии ты абсолютно не контролируешь свои действия, а следовательно, невиновен в любых поступках, которые предположительно мог совершить во время одного из подобных эпизодов. — Прикроем мой зад невменяемостью? — Эта линия защиты подпадёт под эгиду психических заболеваний, да. Но оставим её в качестве последнего средства. Я очень сомневаюсь, что дело дойдёт до чего-то подобного. Тем не менее, для своего собственного благополучия, пройди это исследование сна. Не обижайся, но ты выглядишь измученным. — Никаких обид. Я действительно измучен. — Есть что-то ещё, о чём мне стоит знать? «Я влюблён в монстра, которого встретил в лесу. Не уверен, что он реален. Зато он точно способен на то преступление». — Нет, вроде бы, это всё. — Хорошо. Если что-нибудь случится или просто тебе нужно будет с кем-то поговорить, звони. Или я с тобой свяжусь, как только узнаю что-то новое о ходе расследования. — Спасибо, Сюзан. — Не за что. Постарайся немного поспать. Всё будет хорошо. Как только она уходит, я собираю все предметы с режущим лезвием, какие у меня только есть: ножницы, мясницкий нож, кухонные ножи и мой перочинный ножик. Внимательно изучив все по очереди, я кладу их в ведро с горячей водой и отбеливателем, прекрасно осознавая, что если бы меня сейчас кто-то увидел, это выглядело бы так, словно я пытаюсь избавиться от улик. Крови нет ни на одном из лезвий. Мог ли Веточки это сделать? Ну разумеется, мог, это мы уже установили. Вопрос в том, сделал ли он это? Вопреки любому здравому смыслу, я включаю по телевизору местные новости. Долго ждать мне не приходится. Это безответственный репортаж, раскрывающий слишком много подробностей преступления — наверное, ради рейтинга. «Изуродованное тело нашли плавающим в пруду; у него отсутствуют ноги ниже колен и внутренние органы, за исключением сердца, которое обнаружили у жертвы в горле…» «Проглоти их». Вот что он мне тогда сказал. Мне. Веточек нигде поблизости не было. Он что, слушал? Наблюдал, из лесу? Мне в нос шибает резкий запах отбеливателя. Он кажется мне запахом вины. Я несу ведро в санузел и вываливаю ножи с отбеливателем в ванну. Затем включаю душ и тщательно ополаскиваю все свои острые предметы. Посудомоечная машина справилась бы с этим ничуть не хуже. Я излишне драматичен. Тот тип был мерзавцем. У него были и другие враги. Сердце в горле. Поэтическая справедливость. Я прячу лицо в ладонях. Я так не могу. Мне нужно знать. Вытерев перочинный нож, я сую его в карман вместе с фонариком. Затем надеваю куртку и выхожу из дома.