Наяву или во сне

Я действую на автопилоте, ведомый инстинктами или чем-то ещё. Не исключаю одержимости демоном. Я думал, что растеряю свою храбрость задолго до того, как доберусь до ручья, но этого не происходит. Я забредаю в ледяную воду. В самом глубоком месте она доходит мне до груди. Перебравшись на другой берег, я иду дальше. Я направляюсь к домику человека-оленя, двигаясь очень тихо. Я всё ещё привыкаю к ортопедическому сапогу, но стараюсь ступать по мокрому снегу поаккуратнее. Луна ещё не поднялась, и вокруг совсем темно. Я подхожу к домику вплотную. Его окно светится мягким светом и я чувствую запах дыма. Обогнув домик, я иду к погребу. Распахнув потайную дверцу, я оставляю её лежать на снегу. «При желании Веточки сможет запереть меня внутри». Эта мысль наполняет меня ужасом, поэтому я нахожу камень и кладу его рядом с дверной петлей, заблокировав её таким образом. Спустившись в погреб, я включаю фонарик. Возле лестницы стоят ящики с корнеплодами и банки с консервацией. Я иду дальше. У самой дальней стены висит окорок. Он выглядит совсем как те окорока, которые любят выставлять в витринах навороченных мясных лавок. На них ещё обычно оставляют копыта. Эта часть окорока замотана в марлю. Я тянусь её убрать, но моя рука сама собой отдёргивается. Заставив себя схватить марлю, я резко её снимаю. Под ней обнаруживается человеческая ступня. Это выглядит так абсурдно, что я хохочу. Затем я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть у себя за спиной Веточки. Он меня не разочаровывает. У него каменное выражение лица, и мне становится холодно, во всех смыслах. Собственный голос кажется мне механическим, когда я говорю: — Ты его убил. Мы ели… какие-то части него в том твоём рагу. — Да. — Почему ты это сделал? — Он посмел напасть на кого-то, кого я люблю. У меня уходит несколько мгновений на то, чтобы вспомнить изначальный контекст этих слов. Я ему их сказал, оправдывая смерть убийцы его сестры. — Речь шла всего лишь о небольшой сумме денег. Это была ерунда. — Это не была ерунда. Он прав. В тот момент я чувствовал себя изрядно напуганным. — Он сдал назад. — Он повёл себя по-хамски. — Ты убил его за хамство? Человек-олень кивает. — Он был плохим человеком. Я сую руки в карманы. Пальцы моей правой руки смыкаются на перочинном ноже. — Копы думают, будто это сделал я, — говорю я. — Ненадолго. — Что это значит? — Тебе не о чём беспокоиться. Уилл, ты мёрзнешь. Идём внутрь, к огню. Веточки делает движение в мою сторону. Выхватив нож, я его раскрываю и выставляю перед собой. — Не подходи. Он останавливается. — Дай мне выйти, — требую я. Поколебавшись, он отходит в сторону. Ширина погреба такова, что я еле-еле могу обойти Веточки, сохраняя хоть какую-то дистанцию — и держа между нами нож. Мы оба знаем, что в случае схватки он победит, но я всё равно могу его ранить. Судя по выражению его лица, я уже это сделал. Прямо сейчас я об этом не думаю. Не отрывая от него взгляда, я начинаю задом наперёд подниматься по лестнице. За секунду до того, как его лицо скрывается у меня из виду, Веточки говорит: — Уилл, извини. Я не хотел причинить тебе боль. Я замираю. Есть ли у меня право говорить, что он поступил плохо? «Он ест людей!» Я сказал ему, что не считаю каннибализм чем-то неправильным. Было бы лицемерием резко включать сейчас по этому поводу брезгливость. Да, он скормил мне кого-то без моего ведома. Но я не спросил, что это было за мясо. И оно было очень вкусным. Тот факт, что я ел человечину, должен вызывать у меня тошноту, но меня гораздо больше беспокоит знание, что он кого-то из-за меня убил. — Я никогда не захотел бы от тебя чего-то подобного. Его смерть на моей совести. — Ты сам вешаешь его смерть на свою совесть. — Я не могу просто взять и отключить свою совесть! А ты можешь?! Он чуть наклоняет голову, и я понимаю, в чём наше главное отличие. — Моя совесть принадлежит только мне, — отвечает он. — Ты убивал кого-то до него? — Да. — Скольких? — Многих. — Н-не только ради выживания? — Не только. Рукоятка перочинного ножа в моей ладони становится скользкой от пота. — Меня это не устраивает. — Тебе снится, будто ты убийца. — Это кошмары. Я ими не наслаждаюсь. Это ложь. Я ими наслаждаюсь, пока их вижу. Это только потом, когда я просыпаюсь, на меня обрушивается удушающее чувство вины, сопоставимое по силе с острым удовольствием, которое я испытывал во сне. Но тот факт, что эти кошмары мне приятны, не означает, будто я хочу воссоздать любые из них в реальной жизни. Я определённо этого не хочу. — Я не… такой, — сообщаю я. — Я ухожу. Держись от меня подальше. Если бы он на меня сейчас бросился, то проткнул бы меня своими рогами. Он не двигается с места. Я выбираюсь из погреба. Он за мной не идёт. Я продолжаю пятиться, пока не прохожу мимо его домика. Вскоре я уже в лесу, а там и на берегу. На середине ручья я останавливаюсь. Было бы так просто отпустить эту жизнь — или заставить её перестать держаться за моё тело. Мне кажется, будто чернильно-чёрная вода льётся прямиком в дыру на месте моего сердца. У меня тяжелеют конечности. Если я лягу вниз, погружусь ли я, как камень, на дно реки? Оно кажется мне неплохим местом для отдыха. Я думаю о своих собаках. И иду дальше, на другой берег.