Витиеватость
15 декабря 2022 г., 19:44
Утро Ушиджимы наступает на него мягкими кошачьими лапами. Так он бы мог описать себе это, опираясь на реальность, подсунувшую ему кота с вполне себе человеческим лицом, который этот самое лицо подбородком в могучую грудь парня и упирает. Долгий сон никак не отразился на прическе Куроо, зато повлиял на настроение, и представленная Вакатоши картина в полной мере могла бы ассоциироваться с нежностью и ленью, если бы у молодого врача было достаточно предоставлений об этом. Медленно моргая, улыбаясь, как напившийся молочка пушистый питомец, Тецуро разглядывает объект своей длительной симпатии, сверкая довольными лимонными глазами и вырисовывая на груди Вакатоши замысловатые узоры пальцами. Если бы Ушиджима мог понять, он бы понял.
— Как спалось, дорогой?
— Хорошо. Но ты тяжелый.
— Ой, извини, — Тецуро со смешком скатывается на свою половину кровати и шумно выдыхает. — Это было потрясающе, Вака-чан. Я и не думал, что ты прячешь от меня столько времени не только уступчивый характер, но и такое шикарное тело. Тебе срочно нужен халат твоего размера!
— Уступчивый характер?
— Послушай, ну я же не дурак. К тому же врач. Я прекрасно понимаю, что тебе тяжело это все дается, но мы справимся!
— Мы справимся?
— Мы справимся, Вакатоши. Вместе.
Воскресенье заставило Ушиджиму думать гораздо больше обычного. Проводив новоявленного партнера до дверей, получив заверения, что теперь их жизнь заиграет новыми красками, выдержав натиск простых объятий и невесомый поцелуй в щеку, Вакатоши снова оказывается предоставленным самому себе, стараясь осветить внутреннее табло привычным словом «Комфорт», но удается слабо. Мимо проносились воспоминания о ночи, об ощущениях на коже, которые, несмотря на все старания Ушиджимы, не становились ярче вне зависимости от внешних обстоятельств, о человеке, который был под его телом, перед его телом и над ним. Куроо не был ведущим, но Вакатоши при этом был полностью ведомым, вынуждая клетки своего организма действовать без привязки их к мыслям в голове. Во время секса он никогда об этом не думал. Это была физиология. Одна из тех потребностей человека, которую редко удается игнорировать, не принося себе определенные страдания. Ушиджима не умел страдать, так что в его жизни отсутствие секса практически ничего не меняло. Слушая стоны, ощущая все напряжение человека, разделявшего с ним это безумство, погружаясь в него, отдавая ему части своего ДНК, Вакатоши прекрасно осознавал, как это может быть важно. Он знал, что для Тецуро это важно. И он очень постарается.
Витиеватость мыслей Ушиджимы никогда не была проблемой для него, но представляла определенную угрозу для окружающих. Его способность из любой маленькой и незначительной проблемы сделать огромную и всепоглощающую удивила бы и его самого, если бы это было возможно. Скорость мыслей, их объем, наполненность, странность — никогда не были чем-то для парня несвойственным, несмотря на отсутствие понимания большинства ситуаций, происходящих между ним и другими людьми. Он не претендовал на возвышенность и изысканность своих внутренних рассуждений, но хитросплетения слов в его голове порой походили на ядовитый плющ, захватывающий в свой опасный плен лишенный нужных нервных окончаний мозг. Он умел подхватить разговор и увести его в то русло, которое считал более безопасным. Безапелляционно являл человеку его оплошности и недостатки. Внешнее спокойствие Вакатоши незнающие люди часто путали со снобизмом и нервозностью, вынуждая молодого мужчину думать о том, каким бы в действительности он был, если бы не отсутствие эмпатии. Был бы он нервным и задерганным, или спокойным и умеющим абстрагироваться. Мог бы он быть веселым, открытым, привлекающим к себе огромное количество внимания. Многосложность и волнистость этого бесконечного потока мыслей, создавала еще одну острую грань Ушиджимы, не позволяющую теплящейся где-то глубоко внутри надежде на изменения выйти наружу. Беспорядочный поток сознания, шумевший в голове неспокойными волнами, награждал Ушиджиму бессонницей с завидной регулярностью. Он вспоминал то время, когда каждую ночь к его плечу прикасалась широкая ладонь с шершавыми холодными пальцами, призывая: «Закрыть уже, наконец, глаза и, блять, заснуть». В отношениях Вакатоши не думал, или думал, но о другом. Его партнер мог думать за двоих и решать все возникающие проблемы в колкой и острой манере, но эффективно, а это означало больше свободы для Ушиджимы в том, чтобы просто быть собой и ничего не предпринимать. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому Ушиджима наедине с бессонницей, а его бывший парень — с девушкой. Опасный и жесткий плющ все сильнее вьется вокруг Вакатоши, угрожая в скором времени все же его уничтожить.
***
— Всем дооооброгооо утречкаааа! — Тендо-сан, с самого утра к нам, да еще и в понедельник. Уже стоит беспокоиться? — Нет, что ты, Иваизуми, разбивать ваши сердца в мои планы не входит! Тендо Сатори, заведующий отделением кардиологии, редко находил возможность выбраться в маленький и тесный мир рентгенологов, но каждое его посещение оставляло после себя смесь непонятных чувств. У Хаджиме, конечно. Тендо без сомнения был гениальным врачом, начитанным и эрудированным, но человеком при этом был странным. Пациенты откровенно побаивались его прически, похожей на хохолок дятла Вуди, расширенных вечным удивлением глаз с вертикальным зрачком и странной улыбки, способной не только остановить сердце, но и запустить его заново. Ассоциация: Тендо Сатори — странный. — Давайте снимок, Тендо-сама. — Как ты догадался, проказник? Иваизуми, скажи, чем ты тут его кормишь, что он такой пронырливый и изворотливый! Может, я просто в гости зашел? — Слава всем богам, ест он самостоятельно. Давай снимок, говорят же тебе. Сатори ловко подскакивает к негатоскопу и прикрепляет снимок, подписанный Кенмой. — Когда делали? — Вчера вечером. Козуме-кун сказал, что расшифровка на вас. Я бежал, как мог. В воскресенье дежурил Гошики, а он, как вы сами понимаете, со снимками возиться не будет. — И что тебя смущает? Ты явно сам уже давно посмотрел его. — Не спеши, Вакатоши, я хочу, чтобы ты взглянул. Ушиджима послушно утыкается в снимок пытаясь выявить все возможные варианты заболеваний, но не видит ничего. — Не понимаю… — Вот и я, мой дорогой друг, и я! — И что это значит, — подает голос Иваизуми. — Пациент: спортсмен, двадцать четыре года. Не употребляет, беспорядочный образ жизни не ведет. Вызвал скорую самостоятельно, утверждая, что у него болит сердце. Ни один из тестов не показал наличие хоть какого-то заболевания. Кровь идеальная, гормоны все в норме даже с учетом принятия всякой дряни для роста мышц, никогда не имел венерических, психических и хронических заболеваний. Хватается за грудь и кричит, что у него там болит. — У него не может болеть ничего, что расположено в грудной клетке. Состояние легких и сердца идеальное. Возможно, пищевод… — Ты не дослушал меня, Вакатоши. Ему делали гастроскопию еще в приемном, потому что никто и не подозревал сердце по симптомам. Ему делали УЗИ всех органов. Парень здоров как бык, но плачет и мечется по кровати с прижатыми к груди руками. — И что в итоге? — Направили его к кризисному менеджеру. — Зачем? — Ты непробиваем, Ушиджима, я, конечно, знал… но не догадывался, что так все плохо. Психолога-то у нас в штате нет, приходится пользоваться предложенными благами. Спасибо администрации! — И что тебе это дало? — Это, дорогой Иваизуми, дало мне диагноз. — Серьезно? — Предельно, Вакатоши. — И чем болен наш спортсмен? — Загибается от любви! — Что? — То, Хаджиме. Парень влюбился и увидел объект своей страсти с другим парнем. Всю ночь думал об этом, а к утру переживания его доконали. И вот вам больное сердце. — Так разве бывает? — Еще как, Вака, бывает и хуже. — Иди отсюда, придурок, и чтоб больше со своими глупостями сюда не совался! — Ну, прости, Иваизуми, хотел вас повеселить с утра. Зануды! Оба рентгенолога смотрят на закрывшуюся дверь. Вакатоши редко удавалось угадать, о чем именно думает Хаджиме, но в своих мыслях он научился разбираться довольно сносно. — Так правда бывает, Хаджиме? — Бывает. Когда эмоциональная боль от неприятия ситуации переходит на тело. — Это страшно? — Страшно, неприятно. Болезненно. Человек впадает в состоянии паники, не знает, что ему делать. Начинает творить глупости. Если бы парень спокойно обдумал все, до скорой бы дело не дошло. — У тебя было такое? Хаджиме странно дергается. Направляет взгляд куда-то выше головы Ушиджимы, рассеянно пытаясь найти точку опоры. Ему сложно говорить с другом о таких вещах не потому, что он стесняется своей откровенности, а из-за нежелания ставить того в неловкое положение. Или себя, раз уж на то пошло. — Было. Однажды, еще в университете, мне призналась в чувствах одна девушка. Я тогда встречался с Сёко и другие варианты не рассматривал, поэтому постарался в максимально вежливой форме обозначить ей свой отказ. Она вела себя достаточно сдержанно, но было видно, что мои слова, пусть и мягкие, ее задели. Она с достоинством ушла, оставив меня наедине с мыслями, и больше себя никак по отношению ко мне не обозначала. Шло время и на последнем курсе, когда мы с тобой уже были в интернатуре, я увидел ее в фойе больницы с каким-то парнем. Сложно описать, что именно я почувствовал, но посетившие голову мысли на этот счет мне не понравились. Потом я стал видеть их вместе все чаще, и меня это задевало. В какой-то момент я понял, что жутко ее ревную к этому хлыщу, и никакие установленные отношения с Сёко не в состоянии на это влиять. Осознание того, что на самом деле она нравилась мне все это время, практически убило меня. Я не находил себе места! Пытался не обращать внимания, переключиться на работу, стал больше времени проводить с родителями, лишь бы не выйти случайно на улицу и встретить ее с ним. Это было очень тяжело. Вакатоши задумчиво смотрит на друга. Тот выглядит обеспокоенным, но вполне счастливым, что никак не могло одновременно уместиться в витиеватом сознании Ушиджимы. — А что потом? — А потом я признался. Выдал все, как на духу. Выцепил ее в больничном коридоре после ее очередного свидания с этим придурком, который оказался ни больше не меньше личным помощником главного врача, и просто сказал, что чувствую. — Значит…? — Да, теперь мы с Киеко вместе. Наверно, если бы судьба тогда не столкнула нас в таких обстоятельствах, я бы ничего и не понял. И упустил бы любовь всей своей жизни. Так что умирать от любви вполне себе можно. Но не нужно. — Ты никогда мне этого не рассказывал. — У тебя было полно своих проблем, Вака. Твой… бывший, — Хаджиме запинается, — достаточно портил жизнь людям, которым ты небезразличен, своими выходками. Иногда мне кажется, прости за эти слова, что тебе повезло, что ты не смог тогда понять, насколько токсичными были эти отношения. Понятие токсичности Вакатоши знает. Но никогда не думал о том, что именно такими и были их отношения. Его не удивляли и не бесили поздние приходы партнера домой. Не раздражали разбросанные по его квартире чужие вещи. Не тревожили странные объяснения, где именно тот был, когда не брал трубку от звонившего ему Ушиджимы. Не придавал значения, когда парень набрасывался на него с порога, с горящими глазами и уже готовым членом, придя с очередной вечеринки, на которую Вакатоши не приглашали. Просто не осознавал, с чем это могло быть связано. Он не включался в односторонние конфликты, которые порой возникали на пустом месте, не требовал отдачи и не обижался, когда его поносили самыми разными словами. Для него не было странным, что его парень не терпел, когда Вакатоши ходил куда-то один, и, особенно, с Хаджиме. Для него это была просто очередная грань, на которой он успешно балансировал. — Понятно. — Мне нужно идти в приемник, Ушиджима-кун. Там сегодня полный аншлаг, пойду, подберу заявки и составлю график на завтра. На обратном пути захвачу нам кофе. — Спасибо, Хаджиме. Иди. Иваизуми открывает дверь и застывает. Бросает короткий взгляд на Ушиджиму, скорее вопросительный, чем одобряющий, и пропускает человека, стремящегося войти. — Приветствую! У Куроо в руках стакан с кофе и пластиковый контейнер с клубничным пирожным. — Я пойду, — бросает на ходу еще раз Иваизуми и тихо закрывает за собой дверь — Вот… тебе. Куроо заметно расслабляется и аккуратно протягивает растерянному Ушиджиме подношения. За Вакатоши никогда не ухаживали и не заботились. Редкие люди, кроме Хаджиме и родителей, входившие в круг его общения, скорее требовали от парня следовать определенным правилам поведения, не ожидая особой реакции на свое появление. Тем не менее, не старались сделать так, чтобы это общение было окрашено хоть в какие-то позитивные для самого Вакатоши цвета. — Спасибо. Это мое любимое. Как ты узнал? — Проводил расследование. Тецуро подмигивает парню, тянется к нему через стол и оставляет на губах короткий знак приветствия. Особый отличительный знак, описывающий и демонстрирующий привязанность одного человека к другому. Монотонное движение. — Я пойду, наслаждайся едой. Позвоню вечером. Ассоциация: Куроо Тецуро — заботливый. Вакатоши не кривит душой, когда говорит, что у него есть любимые вещи. Это не то же самое, что любимые люди. Он научился понимать, что определенные продукты вызывают в нем желание пробовать их снова и снова. Что определенная музыка способна вызвать в нем состояние полной расслабленности и желания выгрузить из своего сознания все запущенные туда ранее вирусы. Что есть запахи, которые он хочет чувствовать больше остальных. Это было связанно с обострением органов чувств, а не с эмоциональной привязанностью, поэтому выводы, к которым он приходил, не были вымученными, выстраданными и подготовленными после прочтения очередной статьи в журнале. Он любил океан, потому что большую часть времени тот был таким же спокойным и неприступным, как сам Ушиджима. Любил дождь, потому что тот был холодным и отстраненным от проблем людей, попавших под него. Любил клубничные пирожные. — Хай, Вакатоши! — Ты зачастил сюда, Бокуто-сама. — Да, вот, скучно. Решил развеяться в кабинете у любимых сенсеев. — У тебя мало работы? Хочешь, подкину что-нибудь увлекательное? — Как мило с твоей стороны. Что бы я без вас делал. — Сидел бы и тух в углу. Ушиджима позволяет себе улыбку. Надменную, как ему говорили доктора. «Вот так улыбается человек, который только что съязвил Вакатоши-кун. Это отрицательная, но полезная реакция, запомни, как делать такое выражение лица правильно». — Ты меня раздражаешь, чертов идиот! — Спасибо. — Пока не за что. — Какие новости? — Да, вот проведывал Алису. На девчонке лица нет, а прошло всего ничего… Очередь в приемной, у нее уже пальцы не слушаются. Стучит по клавиатуре, как будто дьявола изгоняет. — Зачем ты туда ходил? — Поинтересоваться обстановкой. — Успешно? — Ну, как тебе сказать. У чувака плотная запись на ближайшие три недели. Ни одного свободного окна в часы личных посещений. Все запланированные встречи — запланированы, как бы несносно это не звучало. — Откуда столько несчастных людей в наше время… — Все хотят аудиенции с красавчиком. Женская половина больницы чуть ли не на ходулях пытается к окну на третьем этаже подобраться, чтобы на него взглянуть. — Странно… — Я должен был проверить. Но не вышло. Психолог стен кабинета так и не покинул ни разу, видимо времени нет даже на пожрать. — И зачем тебе эта информация? Неужто, хочешь записаться на прием? Пожалей человека. — Сам-то я нет… — А что тогда? — Записал тебя. — Что? Зачем? Я же сказал, что мне это не нужно. — Возражения не принимаются, дорогуша. Я твой начальник, я так вижу. Приготовься к встрече. — Не пойду. — Пойдешь! На крыльях ветра полетишь, засранец. И захлопни сейчас открывающийся рот. Твой прием в четверг через три недели в восемь вечера. И чтоб не опаздывал. Не придешь — выпущу кишки. Покедова! Витиеватое сознание Вакатоши обрастает все новыми побегами.
