Позволь мне снять твои печати

      Время медленно утекает куда-то в свою невосполнимость. Каждая прожитая секунда больше никогда не повторится, поэтому Ушиджима, которому было достаточно лет для того, чтобы это понимать, старается не жалеть о бесполезности проходящего мимо времени. Он меньше работает и больше думает. Больше уже некуда, но больное сознание ничего не может предложить ему взамен.       Он идет в гости к Хаджиме и Киеко, поддерживает идею Тендо собраться в выходные в загородном отеле его отца, послушно выполняет все пожелания Куроо, надеясь, что это и есть та самая жизнь, к которой стремится каждый устоявшийся и достаточно взрослый человек. Время — это все, что у него есть.       Ушиджима обнаруживает в один из дней, что его вишневые сигареты уже не приносят ожидаемого расслабления и терпкого ощущения на языке. Для любого врача, понимающего, что нарушение вкусов может сопровождать многие состояния организма, Вакатоши слишком спокойно воспринял это событие, думая, что все ему просто приелось. Выбрав пачку со вкусом ментола, он надеется снова ощутить усиленный ароматный привкус во рту, но этого не происходит. Это просто табак, который попадает в легкие. Обычная горечь во рту, обычные источающие сладковатый запах пальцы. И больше ничего. Третья подкуренная подряд сигарета его в этом убеждает.       Это снова странно, а странностей в жизни Ушиджимы в последнее время и без того хватало. Из головы никак не шли слова Ойкавы о том, что у его лица есть выражения. Какая-то мимика, которую он не контролирует. Это невозможно, ведь Вакатоши умеет контролировать все. Он вспоминает слова Куроо о том, что ему кажется, что он всегда одинаковый. Неужели окружающие смогли увидеть в нем что-то, что не подвластно его собственному мозгу?       Это было глупо. Врачи сотни раз говорили ему, что его лицо не сможет самостоятельно генерировать мимику, потому что эмоций лишен сам Ушиджима. Нельзя неосознанно заставить тело делать то, о чем оно не имеет никакого представления.       Они все-таки идут на фестиваль. Завернувшись в темно-синие юкаты и отказавшись от традиционной обуви. Сочетание красоты и строгости восточной традиционной одежды с кроссовками безусловно тоже является странной, но не настолько, чтобы слишком много об этом размышлять. Так думает Вакатоши, придирчиво оглядывая себя в зеркале.       — Ты прекрасен, тебе говорили? — Куроо приваливается к его плечу и запускает руку в складку юкаты на груди.       — Только что сказали.       — Дорогой, ты снова слишком напряжен. Это всего лишь фестиваль! Давай просто пройдемся мимо палаток. Я вытяну тебе пару рыбок в игре, съедим жареных кальмаров и яблоки в карамели. Ты же любишь карамель?       — Люблю.       — Ну, вот! Будет весело. Пойдем!       Площадка для фестиваля, как и всегда, поражает масштабом. Ушиджима иногда ходил на фестивали один или в компании Хаджиме, но ни разу с парой. Его бывший не любит шум и праздничную шелуху. Его раздражают компании незнакомых людей, да, и собственная компания тоже. Друзей Вакатоши он и вовсе не переносил на дух. Быть здесь вместе с кем-то, кому ты нужен, было для Ушиджимы странным.       Они стреляют из лука, кидают шарики в стаканы, пробуют морепродукты. Все кажется очень простым и стабильным, и Вакатоши позволяет себе не думать. Не анализировать улыбку человека рядом с собой, его пылающие глаза, нежные касания к руке. Для этого у него будет еще много времени. Все, что нужно, задержать в сознании убегающие секунды, зная, что они никогда больше не повторятся.       Они забредают в дальнюю часть парка, и устало валятся на скамейку. Гул праздника слышен и здесь, но умиротворенность момента не разрушается толпами пробегающих мимо счастливых людей, а, значит, на внутреннем табло спокойно можно включать слово «Комфорт», такое ласкаемое и любимое Ушиджимой.       — Уже столько времени прошло с момента последней твоей встречи с кризисным менеджером, а ты так ничего и не рассказал, — тянет Куроо, разглядывая выигранного в лотерею плюшевого кота. — Я начинаю думать, что ты мне не доверяешь.       — Это не так.       — Тогда о чем вы говорили?       — Выяснили, что моя проблема — это не его профиль.       — Ты это и так знал. Он же психолог, а не психиатр.       — Знал. Теперь во встречах поставлена точка.       — Ты больше не будешь ходить?       — Он предложил дружбу. Сказал, что если мне что-то понадобится обсудить, что я могу обратиться к нему не как к специалисту.       — А тебе не кажется, что это странно?       Куроо бросает удивленный и встревоженный взгляд на своего мужчину. Вакатоши готов предположить, что на симпатичном лице сейчас написаны эмоции, которые люди и сами себе часто не в состоянии объяснить. Куроо спокойно реагировал, если видел, что Ушиджима с кем-то общается. У него самого было полно друзей, и это никогда не было проблемой ни для него, ни для его партнеров. Но сейчас на лице Тецуро нарисовано беспокойство.       — Не кажется.       — Но ведь это непрофессионально! Ты пришел на прием со своей проблемой, а парень говорит тебе, что помогать не будет, а вот дружить — пожалуйста! Это нарушение врачебной этики.       — Он не врач. И этику не нарушал. Вот если бы я продолжал ходить к нему в качестве клиента, а он бы меня звал в кино, тогда да.       — Он звал тебя в кино?!       Куроо подскакивает со своего места, отбрасывая несчастного кота куда-то в кусты. Вакатоши прекрасно знает это состояние, он наблюдал за этим все четыре года своих непростых отношений. Наблюдал, и ничего не делал.       — Нет, не звал. Мы больше не виделись и не общались.       — Почему? Не хочешь дружить с таким прекрасным парнем?       — Почему ты кричишь?       — А не понятно?       — Не очень.       — Он просто хочет использовать твою уязвимость, чтобы потешить эго! Оно у него до небес раздуто, даже ты должен это понимать! Он же не сможет смириться с тем, что кому-то не нравится в этой жизни.       — Как он может использовать то, чего нет?       — Ты прикидываешься? Ты что не видел его? Ходит, как павлин с раздутым хвостом! Не дай бог хоть кто-то в его свите не скажет королю комплимент.       — Он не такой.       — Что ты сказал?       — Я сказал, что он не такой.       — Вака-чан, я ни разу в жизни не слышал, чтобы ты кого-то оправдывал.       — А я ни разу в жизни не слышал, чтобы ты так орал.       Куроо смотрит на Ушиджиму, не мигая. Кулаки сжимаются сами по себе, и Вакатоши уже представляет, как этот кулак летит к нему навстречу. Это он тоже видел часто. Ревность способна сжечь человека заживо, так ему говорили. Для него ревность всегда была сопряжена с болью, потому что бывший не стеснялся кулаками показывать, как ему не нравится мысль, что его парень может принадлежать кому-то другому.       — Я не хочу, чтобы ты с ним общался! Он мерзкий и скользкий тип! Он просто воспользуется тобой и выбросит, Вака, неужели ты не понимаешь? Может он эксперимент на тебе ставит! Записывает в тетрадочку наблюдения без твоего ведома. Он учился заграницей, жил там, наверно у них принято переходить на личности в профессиональном общении! Дружба с ним? Ты серьезно? У таких, как он, нет друзей! Они тонут в потоке сарказма, который только и может извергать их рот!       — Заткнись.       — Что?       Куроо опешил. Сделав два шага назад, он тупо смотрит на Ушиджиму, стараясь лишний раз не шелохнуться. Слова такого толка, с такой интонацией, сопровождающиеся таким взглядом, от Вакатоши не слышал раньше никто и никогда.       — Я велел тебе заткнуться. Или ты плохо меня услышал? Я могу повторить.       — Ушиджима, что с тобой?       — Я видел такое много раз в своей жизни. То, что ты сейчас делаешь. Я с уверенностью определяю вещи, которые мне нравятся, Тецуро, но то, что делаешь сейчас ты — мне не нравится.       Вакатоши старается взглянуть сейчас на свое лицо со стороны. Сжатая линия губ, нахмуренные брови, движущаяся из стороны в сторону челюсть. Гнев.       Отшатнувшись от самого себя, мужчине удается взять в руки самообладание и расслабить лицевые мышцы. Он дотрагивается до лица, силясь найти привычные острые грани, но находит скорченное подобие себя. Не того, каким он всю жизнь был.       — Ты что, злишься? Вака, это же…       — Я велел тебе заткнуться, придурок, ты что, не понимаешь японского?       Куроо в ужасе сжимает край своего одеяния. Лихорадочно мотает головой и уже делает шаг назад, чтобы уйти.       — Кто ты? — голос звучит хрипло, страх сковывает сознание, не давая телу реагировать должным образом. Страх вынуждает бежать, а не пытаться исправить ситуацию.       — Я тот, кого ты так хотел узнать.        И Куроо бежит. От собственной беспомощности перед человеком, которого он так старался узнать и понять. Которому так мечтал помочь. Выдав весь спектр своих собственных переживаний, накопившихся и приправленных восприятием ситуации с Ойкавой со стороны, он только подставил Ушиджиме щеку для удара. Удара, к которому оказался не готов.       Вакатоши смотрит вслед убегающему любовнику. Откреститься от своих собственных ощущений он не может. Не заметить, что у него дрожат руки и грохочет пульс невозможно. Что с ним? Почему так произошло? Его убило и доконало курение? Работа? Может, покалывание в пальцах — это все же симптом? Что было с его лицом? Почему он так ответил?       Не справляясь с накрывшей его паникой, Ушиджима непослушными пальцами достает телефон. И набирает номер.       — Тоору? Мы можем встретиться?             

***

      Ойкава появляется по обыкновению запоминающимся. В потной серой майке, тайтсах и спортивных шортах он выглядит все так же эффектно, как и в обычном состоянии, что заставляет Вакатоши задуматься о том, как тому это удается. Не тронутая интенсивным бегом прическа смотрится на уставшем мужчине инородно, как будто его голову случайно приставили к чужому телу.       — Что случилось, Вакатоши? У тебя был очень странный голос.       Тоору пытается отдышаться и бурчит себе под нос ругательства. Он давно так интенсивно не занимался, и по большому счету сильно рисковал, нагружая себя, но оценив внешний вид Ушиджимы, Ойкава принимает решение, что бежал сюда, сломя голову, не зря.       — Мы поссорились.       — Кто мы?       — Я и мой партнер.       Тоору ругается еще раз, достает из кармана салфетку, чтобы вытереть лицо, и злобно таращится на Вакатоши.       — Ты позвонил мне потому, что поругался со своим дружком? Чтобы что? Я должен догнать его и успокоить? Прости, я слишком быстро бежал сюда, наплевав на свои планы на спокойный вечер, поэтому гнаться за еще одной целью не планирую.       — Я наорал на него.       — Ты что?       — Я на него наорал.       Ойкава смотрит на Вакатоши недоверчиво, но без удивления. Как будто сейчас он разговаривает с нормальным человеком, а не с Ушиджимой.       — Из-за чего вы поругались?       — Из-за тебя.       Теперь уже удивление на лице красивого человека скрыть сложно. Щеки Тоору вытягиваются, чтобы снова выплюнуть какое-нибудь ругательство, но самообладание берет верх, и он просто устало проводит по ним ладонями.       — Как вы могли поругаться из-за меня? Я ведь его даже не знаю.       — Он работает в клинике.       — Ушивака… если ты будешь изъясняться более длинными предложениями, пожалуй, договорим мы быстрее.       — Ты его знаешь, во всяком случае, заочно. Он работает на отделении хирургии. Куроо Тецуро.       — Оу. это такой высокий, с вороньим гнездом на голове? Не ожидал. И причем тут я?       — Он велел мне с тобой не общаться.       Ойкава начинает истерически смеяться, накрыв лоб ладонью. Вакатоши подмечает, что этот смех — не искусственно созданная реакция, а весь образ парня — не фальшивка. От этого становится не по себе еще больше.       — А ты, значит, изъявил стойкое желание? — успокоившись, спрашивает Тоору.       — Нет.       — Нет? Тогда я не понимаю.       — Он сказал, что такие люди, как ты, пользуются такими, как я. Я думаю, другие объяснения тут лишние. Я пытался ему намекнуть, что он не прав.       — А с чего ты взял, что он не прав, Вака-чан? Может, я самое большое дерьмо, которое ты только мог встретить в своей жизни.       Ушиджима прикрывает глаза. Новые волны внутри, которым он пока не может дать название и логичное объяснение, накрывают его все сильнее.       — Он сказал, что я для тебя — эксперимент. Что ты самоутверждаешься за мой счет, потому что не терпишь в своей свите тех, кто не обращает на тебя внимания.       — Что ж… возможно, так и есть. Ты — загадка. Таких людей мало, интересно за ними наблюдать. Из этого получилась бы неплохая научная работа, что скажешь Уши…       Договорить Ойкаве не дают мощные руки, резко схватившие его за футболку. Вакатоши практически поднимает Тоору в воздух, а потом притягивает к себе в непозволительную для их общения близость. Пылающие изумруды глаз сверлят Ойкаву с такой яростью, что тот моментально меняется в лице, убивая напрочь свою фальшивую улыбку. Губы Ушиджимы, и без того тонкие, сжаты так, что смуглая оливковая кожа вокруг них бледнеет.       — Ты лжешь! — выплевывает он в лицо Ойкаве, не узнавая при этом свой голос.       Тот первое время пытается выбраться из стальной хватки, безуспешно цепляясь пальцами за запястья Вакатоши, но потом сдается и поднимает руки вверх. Их лица оказываются так близко, что Ушиджима видит небольшую россыпь веснушек на носу и щеках Тоору, его пробивающуюся щетину и маленькую родинку у брови. Гнев обрушивается на Вакатоши все новыми волнами, и он беспомощно начинает трясти Ойкаву за грудки, а потом резко отпускает и валится на землю.       — Что со мной?       Он закрывает голову руками, пытается унять зуд в конечностях и проснувшуюся в нем жажду крови. Ушиджима никогда в жизни не дрался. Его не задирали хулиганы в школе, не провоцировали знакомые. Он не размахивал кулаками из-за любовников или после пьянок в клубах. Тычки и удары от бывшего парня он просто терпел и гасил. Что с ним сейчас не так?       — Ты в гневе. Это обычная человеческая эмоция, Вакатоши.       — Но это невозможно, Тоору. У меня алекситимия.       — У тебя нет, и никогда не было однозначного диагноза. Ты врач, должен был понять все то, что указано в выписках.       Ушиджима вскакивает с земли и со всей силы впечатывает кулак в скамейку. Слышится жуткий треск, и Ойкава с ужасом понимает, что это могут быть кости. Не разбираясь в своем отношении к ситуации, он хватает дезориентированного Ушиджиму и прижимает к себе. Тело Вакатоши дергается, бьется в конвульсиях, но Тоору хватает сил удержать того рядом с собой. А затем уже оба они подгибают колени и падают на землю.       Вакатоши ощущает тело, прижимающее его к себе со спины. Чувствует биение чужого сердца прямо напротив своего. Волосы Ойкавы щекочут ему щеку, а его дыхание опаляет кожу на ключицах. Он вдыхает аромат, опутывающий его, и понимает, что теперь это не просто табак и ваниль. Это пот, неуловимый запах дезодоранта, что-то сладкое, что-то соленое, дорогой шампунь. Табак. Ваниль. Ойкава Тоору.       — Тише-тише, Ушивака. Успокойся.       Дыхание Ойкавы касается уха Вакатоши. Хриплый испуганный голос моментально приводит парня в чувства. Выпутавшись из цепкого кольца рук, Ушиджима заглядывает в лицо мужчине и понимает, что тот плачет.       — Почему ты плачешь?       — Ты забыл, что я слишком чувствителен к чужим эмоциям. Ты был зол и нанес себе вред, мне тяжело это вынести.       — Пожалуйста… пожалуйста, не плачь.       Вакатоши стирает с лица Тоору слезные дорожки. Их очередное соприкосновение дается обоим тяжело. Каждый пытается абстрагироваться от происходящего, но выходит заметно плохо.       — Вставай. Смотри, испортил такую красивую юкату.       Тоору уже снова на ногах и в «себе» — с очередной маской на лице и глуповатой улыбкой.       — Я…       — Ты только что распечатал свой гнев, Вака-чан. Поздравляю. Теперь ты знаешь, каково это. Тебе нужно срочно заняться рукой, надо убедиться, что нет перелома.       — Перелома нет.       — Ну, кровь есть. Надо обработать. Пошли, тут до пункта первой помощи недалеко.       — Как я мог распечатать…       — Ты мог. Представь, что ты в сказке, и ты принц. И все твои чувства запечатаны где-то глубоко в твоем сознании. Нужно просто снять печати.       — Ты сейчас провоцировал меня?       — Да, чтобы убедиться, что я прав. Но не думал, что это зайдет так далеко. Вставай, я провожу тебя.       — Зачем? Зачем ты это сделал?       — Я ведь уже сказал, Ушиджима, что я не самый прекрасный человек в этом мире. Зато ты теперь многое поймешь.       — А ты когда понял?       — Как только взглянул на тебя! Все, поднимай задницу, холодно уже становится.       Ассоциация: Ойкава Тоору — садист.