Нежность
5 января 2023 г., 13:27
— Какого хрена ты не позвонил мне?!
Хаджиме в бешенстве трясется перед сидящим напротив Вакатоши. Теперь тот доподлинно знает, что такое гнев, и даже читать лица для этого не требуется.
— Уже все хорошо.
— Все хорошо?! Ты видел свою руку?
— Это пустяки, Иваизуми. Все в порядке.
— Ты говоришь мне, что вчера впервые в жизни почувствовал гнев. У тебя разбита до мяса рука. И это, по-твоему, «в порядке»? Кого ты ударил?
— Это сложно объяснить.
— А ты постарайся, идиот! Я никуда не тороплюсь, а у тебя большой словарный запас!
Ушиджима в деталях описывает события вчерашнего вечера. С каждым новым произнесенным словом лицо Хаджиме все больше вытягивается. В конце повествования тот просто закрывает глаза ладонями и устало их трет.
— Кто об этом знает?
— Только участники событий. И ты.
— Нужно рассказать Бокуто.
— Зачем?
— Пусть примет меры к этому придурку! Я начинаю сомневаться, что все дифирамбы, которые ему тут поют — правда.
— О чем ты?
— Твой психолог провоцирует тебя на злость! Это, по-твоему, нормально?
— Он не мой психолог. Я уже говорил тебе, что он формальных встреч мы отказались почти сразу. Я не был его клиентом, в личном деле нет записи о посещении.
— И какого черта ты ему позвонил? Ему, а не мне!
— Если ты продолжишь в том же духе, я снова разозлюсь. Как выяснилось, я умею.
Вакатоши до сих пор не мог понять, как это произошло. Разрывающее сознание и внутренние органы чувство не отпускало его. Осознание того, что он всю жизнь был заперт в собственном теле, не давало покоя. Это не разглядели психиатры, но смог понять Тоору, только взглянув на него? Как это возможно?
— Мне это все не нравится, Вака. Нет, я безумно счастлив, что ты смог что-то почувствовать, но не такими способами. Может, Куроо и не настолько неправ?
— Он неправ. Когда-нибудь он это поймет.
— Он звонил тебе?
— Нет. И, предугадывая твой вопрос, — нет, я тоже не звонил.
— Позвони ему. Вы должны это обговорить. Нельзя оставлять эту ситуацию нерешенной.
— Он ревновал меня. Я только сейчас смог ощутить то, что выплескивалось на меня годами. Запрет общаться с кем-то, это ненормально.
— Он думал…
— Он думал, что если я не способен испытывать эмоции, то на меня можно давить.
— Раньше тебя это не останавливало. В твоих предыдущих…
— Не смей ничего об этом говорить! — рявкает Ушиджима.
Хаджиме испуганно смотрит на друга и прижимает руку ко рту.
— Господи, ты и, правда, злишься. Я не думал, что когда-нибудь увижу тебя таким.
Ушиджима возвращается к рабочим документам, показывая, что разговор окончен.
— Вакатоши… я только прошу тебя об одном — не наломай дров, хорошо? Ты помнишь, что я всегда рядом?
— Да, Хаджиме, спасибо.
Стальной голос и ходящие желваки на лице не убеждают Иваизуми в том, что у них теперь когда-нибудь будет все как прежде.
***
Куроо избегает Вакатоши уже несколько недель. Тот действительно неоднократно пытался связаться с ним, но безуспешно. Коллеги по отделению ничем не смогли помочь Ушиджиме, когда тот пытался найти Тецуро в больнице, ссылаясь на его занятость или выезды. В конечном счете, ситуацию могли решить только они вдвоем, и если Куроо отказывается от встреч, значит решать нечего. Балансировка нарушена. Витиеватость рассыпается. Острые грани скругляются. Ойкава в клинике если и появлялся, то редко. Выездные совещания в филиалах были частью его работы, а окончание отпускного сезона означало, что люди, наконец, возвращаются в рабочие будни и с ними надо говорить. За последние недели они не обменялись с Ушиджимой даже приветствиями. Решив, что сегодняшний вечер неплохо было бы провести у воды, Ушиджима надевает спортивный костюм и идет на пробежку на набережную, надеясь обрести немного спокойствия и подсветить табло. Духота и ощущение приближающегося дождя делают свое дело, и пробежка оказывается короткой. Выбрав место на песке у кромки воды, Вакатоши стягивает кроссовки и подставляет стопы к шипящей пене, которая начинает его ласкать своими множественными холодными языками. — Ты преследуешь меня? Издевательски веселый голос разлетается где-то над макушкой Ушиджимы, одновременно и пугая его, и расслабляя. — Я бегал. — Ты бегал, я вижу. Я тоже бегал. Ойкава тяжело валится рядом с Вакатоши, рассеянно потирая правую коленку. Практически соприкасаясь плечами, они слушают шепот накатывающих волн, наслаждаясь последними приятными моментами перед надвигающимся штормом. — Как ты? Ойкава поворачивает голову и утыкается взглядом в тяжело вздымающуюся грудь Ушиджимы. Тот и сам не понял, как стало не хватать воздуха. Он снова был в плену персонализированного запаха. А то, что запах Ойкавы был именно таким, Вакатоши понял не сразу. Он провел много часов в размышлениях о том, как обычных аромат парфюма, ассоциировавшийся с Тоору, превратился в персональный запах со всеми нюансами. — Странно. — Уж, надо думать, Вака-чан. Когда впервые за тридцать лет жизни злишься, по-другому не бывает. — Я теперь постоянно злюсь. — На что именно? — На коллег. Кроме Иваизуми, хотя и на него тоже пару раз. На идиота, который вчера запер на парковке мой мотоцикл. На соседа, который разлил в лифте пакет молока и не убрал за собой. — Это нормально, Вакатоши. Злится — это в принципе нормально. Тоору зачерпывает горстку песка и пропускает ее сквозь пальцы. Ушиджима наблюдает за ним, не в силах сделать ни единого вывода. Он не сразу обратил внимание, но все же понял, что рядом с Тоору он рефлексирует гораздо меньше. Впрочем, табло с любимым словом в эти моменты все же не загорается. — Ты часто злишься? — Ооо! Ты себе и не представляешь! Снова маска. Вылепленная из странной субстанции вторая личность Тоору, зафиксированная прямо над его настоящим лицом. — У меня ухудшилось обоняние. Точнее, наверно оно стало больше походить на обоняние нормального человека. И вкусы тоже стали слабее. — Как интересно. Твой организм наверно стремится добиться баланса, вот и все. Ты будешь открывать в себе новые чувства, а тело тем временем будет возвращаться в свое обычное состояние. В этом есть логика, Вака-чан! Ты удивительный организм. — Вот так! — Что? — Улыбайся всегда вот так. А не искусственно. У Тоору стремительно краснеет шея. Если бы образ, созданный Ушиджимой в его голове, не являл бы миру самоуверенного, во всем правого, тщеславного и вылизанного Тоору, то он бы подумал сейчас, что перед ним другой человек. — Я — двуликий, Ушивака. Это моя жизнь, и сложно с этим что-то сделать. Я привык, как и ты, притворяться. Чтобы людей не бесила моя излишняя эмоциональность. Чтобы не выглядеть глупо, ожидая, что меня примут в любом коллективе, в любых отношениях. Я излишне тактильный, шумный, любящий веселье. Мне нравится быть создателем разговоров, нравится привносить что-то новое во взаимоотношения с близкими. Но большинству людей это не нужно. Им нужна красивая картинка, слащавость, умение расположить к себе. Если это делает из меня хорошего специалиста, готового и умеющего помочь людям, то почему бы не примерить пару масок? — Со мной можешь не притворяться. — Звучит заманчиво, Вакатоши, но нет. Ты пока заперт. А открыв в себе только злость, ты не сможешь сдержать ее в общении со мной. Поверь, я невыносим. — Ты сменил парфюм. — О, ты заметил? Я иногда прислушиваюсь к советам. Особенно если их дает человек с обостренным обонянием. Они сидят молча еще какое-то время. Тоору вытягивает правую ногу и сдавленно шипит. — Что с твоим коленом? — Спортивная травма. — Расскажешь? Тоору сомневается. Это видно по тому, как он нервно ведет плечами и закусывает губу. Вопрос неприятен, но он не злится, так для себя это определяет Вакатоши и просто молчаливо ждет. — Я уже говорил, что занимался волейболом. На одном из матчей я сильно повредил колено. Настолько, что врачи запретили мне играть. Это было очень тяжелое время, потому что я собирался связать свою жизнь со спортом профессионально. И тогда я сам попал к психологу. Он помог мне справиться с этим. Боль останется на всю жизнь, как и решение вступить в благородную профессию. Сейчас я ни о чем не жалею. Ушиджима, сам не осознавая свои действия, протягивает руку к коленке. Сегодня Тоору в шортах, что открывает вид на сильные стройные ноги. Неуверенно проводит пальцами по наколеннику, а затем и вовсе стягивает его вниз, обнажая кожу с тонким шрамом. Шрам под пальцами не ощущается, а вот нежность кожи, покрытой тонкими волосками, очень. Это все заставляет Вакатоши снова почувствовать покалывание в пальцах, вибрацию где-то в самом центре груди, и разливающееся по всей руке тепло. Ойкава не отталкивает его руку и не комментирует. Завороженно смотрит на ладонь, оглаживающую его больное и изуродованное колено, не в силах налепить на себя ни одну из припрятанных внутри масок. — Тебе было очень больно? — Да. Особенно после операции. — А сейчас? — А сейчас, мне... мне хорошо, Вака. У Ушиджимы срывает все клапаны и предохранители. Его собственная ладонь, нежно сжимающая колено Тоору, горит так, как будто гладят его самого. Пульсация где-то в области грудной клетки расползается на все конечности и внутренние органы, вынуждая искать глазами точку опоры на лице повернутого к нему Ойкавы, чтобы просто не упасть в обморок. Его сердце сжимается и пропускает удары, пальцы подрагивают, а лицо расслабляется настолько, что начинает болеть. Ему снова становится страшно. — Ты так смотришь на меня… с тобой все хорошо? — Нет. Со мной не хорошо. Я не понимаю… — Что ты чувствуешь? — У меня сердце сжимается. Хочется и дальше гладить твою коленку. Я… мне... я не знаю, как это объяснить. — Что тебе подсказывают полученные за всю жизнь знания? — Я не знаю… — Подумай. Ты сможешь… Ойкава наклоняет голову ближе. Вакатоши тонет в кофейном взгляде широко распахнутых глаз, которые отзеркаливают его собственное состояние. Он знает, что это, но боится произнести. — Смелее, Вакатоши, — Тоору накрывает рукой ладонь Ушиджимы, замершую на его колене. — Это нежность. — Мы распечатали твою нежность, Вака. Теперь ты можешь это чувствовать. Ассоциация: Ойкава Тоору — нежный.
