Позволь мне снять твои печати

      Ушиджима впервые за несколько лет решает взять отпуск. Несколько недель со своим верным спутником, именуемым одиночеством, кажутся ему отличной идеей. Не погружающийся в проблемы других людей Бокуто радостно идею поддерживает, наплевав на крики Иваизуми, что для отпуска Вакатоши сейчас не самое лучшее время.       — Хаджиме-кун, зачем ты так кричишь? Чем плохо то, что Вака сходит в отпуск? Ты что, совсем от него отлепиться не можешь? Детский сад, ей богу! К тому же Хинате неплохо было бы поработать с кем-то из вас в паре, и ты, по очевидным причинам, видишься мне в этой роли лучше.       — Ты что идиот? Ты не понимаешь, что с ним сейчас происходит? А если он руки на себя наложит?       — Вернись в сознание, Иваизуми. Ничего он с собой не сделает. Ну, пострадает недельку, что Куроо его бросил, свалив в закат с Акааши, а дальше снова как новенький!       — Откуда ты...       — Да, застукал их в туалете. Ни стыда, ни совести, ей богу. За что только я родился на свет в этом веке? Вот если бы раньше...       — Бокуто, ты можешь быть серьезным хоть три минуты в день?!       — Не ори, инфузория! Все у него будет хорошо. Поверь дедуле Котаро.       На этом и закончили.       Ушиджима не может вспомнить ни одного момента, когда его отпуск был лишен хоть какой-то окраски. Он часто ездил в уединенное место на горячие источники в горах, или выбирался к родителям. По понятным причинам совместный отпуск с Иваизуми они себе позволить не могли, поэтому Ушиджима привык к размеренным одиноким вечерам, но обязательно чем-нибудь наполненным. Сейчас же ему хотелось… ничего.       Он бесцельно бродил по городу, поглощал тонны еды, от которой раньше получал столько удовольствия, а теперь нет. Курил, выпивал. Но не искал себе компанию. Разрывающийся от бесконечных сообщений Иваизуми телефон игнорировал.       Напившись в очередной раз до состояния, когда жизнь хоть немного стала ярче, Вакатоши решает все-таки ответить на истерику друга, написав, что у него все хорошо, он жив и отбывать в мир иной не планирует.       — Позвони ему.       — Кому?       — Ойкаве. Позвони ему и объяснись.       — Зачем мне это делать? И что я должен сказать? Что мне не нравится, когда его лапают другие мужики? Тебе не кажется, что это будет смешно звучать? Он спросит у меня, откуда я узнал. И ты предлагаешь мне все это рассказывать?       — Просто встреться с ним. Я видел его недавно. Он тоже… какой-то странный, короче.       — Что это значит?       — Очень хмурый и сдувшийся, как будто из него весь воздух выкачали.       — Может, этот кретин Цукишима его бросил?       — Я сомневаюсь, Вакатоши, что они встречались. Я видел их в столовой вчера — поздоровались и разошлись по разным углам. Ойкава не тот человек, который бы сожрал так просто обиду на неудавшиеся отношения. Он бы по Кею трактором прошелся, если бы такое произошло. Он, похоже, единственный, кто с блондином вообще имеет хоть какие-то дела.       — Какие-то дела… как мило ты это называешь.       — Не цепляйся к словам! Позвони ему. Это приказ.       Вакатоши звонить не будет. От цирковой собачки, идущий на поводу у людей, которые говорят ему, как и что нужно делать, его отличает… все. Он всю жизнь слушал родителей, врачей, Иваизуми. Но никогда не слушал себя. А нужно было. Еще в ту самую первую встречу, когда подсознание кричало ему: «Беги!».       Теперь бежать поздно. Можно только тонуть в трясине неопределенности собственных чувств, задыхаться от собственных состояний и болеть. Болеть всем телом.       Он просто когда-нибудь придет в себя. Вернется к началу, к самым истокам. Выкинет из головы разноцветную палитру, которой окрашивается его личное табло, и постарается вернуть на него то единственное любимое слово. Он сможет.       Вакатоши в судьбу не верит. Но сейчас, в свой предпоследний день отпуска, сидя на любимом балконе под какофонию тяжелого рока с чашкой чая и сигаретой, Ушиджима понимает, что иногда в жизни происходят вещи, на которые он никак не может повлиять.       На экране его телефона, медленно подрагивая в такт трясущихся пальцев, и расползаясь радужными кольцами от напряжения глаз, висит сообщение:       «Пересечение О. и С. Высотка. Шестой этаж, квартира сорок четыре. Приезжай сейчас, Ушивака».       И Вакатоши едет.       

***

      Ойкава встречает его помятым. По синякам под глазами и щетине становится понятно, что в последние несколько дней он не спал и особо за собой не следил, что никак не соотносилось с его прилюдными перфомансами. В этом Ойкаве было что-то жутко домашнее, то, что он вряд ли кому-то показывал просто так. Ушиджима думает о том, что даже любовники вряд ли хоть когда-нибудь видели Тоору таким.       — Привет, Ушиджима. Проходи. Чай, кофе? Закажем что-нибудь? Если честно, то сил готовить что-то у меня не было.       — Можно просто кофе. А ты голоден?       — Не особо. Проходи, давай, не стесняйся.       Квартира Тоору отличалась от квартиры Вакатоши… всем! Здесь был миллиард безделушек, беспорядок, какой-то особый шарм. Индивидуальность. Вакатоши пожирал глазами обстановку, силясь запомнить все, даже самые мелкие детали, на тот случай, если счастливый момент, когда он оказался у Ойкавы дома, больше никогда не повторится. Утопая в бессчетном количестве диванных подушек разных форм, цветов и размеров, он разглядывает широкие плечи Тоору, обтянутые домашней футболкой. Тот нервно варит кофе на открытой кухне, параллельно пытаясь протереть в своей шее дырку ладонью. С ним действительно что-то было не так.       Присоединившись к Вакатоши с чашками кофе, а так же с большой коробкой клубничных пирожных, Ойкава тяжело падает на соседнее к дивану кресло.       — У тебя что-то случилось?       Вакатоши сверлит взглядом коробку с десертами. Ему кажется, что если он сейчас хоть раз взглянет на Тоору, то просто взорвется.       — Да.       — Что?       — Ты.       Ушиджима давится. Кашляет, стучит себя по груди, отфыркивается от пошедшей носом черной жидкости. Катастрофически не хватает кислорода, места вокруг, спасательного круга.       — Ты живой? Не помирай…       — Живой. Что ты только что сказал?       — Ты спросил, что у меня случилось. Я ответил, что у меня случился ты. Нужно каждое слово разжевывать, Ушивака?       — Но…       — Давай без но, окей? Иначе меня порвет!       — Ты злишься?       — А не должен? Ты вваливаешься в мою жизнь, топчешься там, оставляешь свои гребаные следы! Ты ведь везде, господи! Куда ни пойди, ты там.       — Но мы же практически не пересекались, особенно в последнее время…       — Вот именно, Ушивака, вот именно! Но ты меня преследуешь. Стоит мне задуматься — там ты, стоит мне куда-то засмотреться — и там ты. Стоит мне куда-то пойти, я везде, везде, мать твою, вижу твое лицо! Я уже спать не могу, догадываешься, почему?       — Я тебе снюсь?       — Десять очков Гриффиндору! Как только ты переступил порог моего кабинета… боже, я наверно умер сразу же. Я к чертям собачьим прибью твоего Бокуто, такую свинью мне подложил!       — Я не понимаю, Ойкава.       — Конечно… конечно, не понимаешь. Я потерял эмпатию, понятно тебе? Точнее, не совсем… и чувства у меня сохранились. Но я больше не гиперчувствительный! Понимаешь? Вообще! Я не хочу бежать сломя голову помогать всем в радиусе пяти километров и не лью слезы, если котенок плачет на улице! Ты что сделал со мной, тварь?       — Я ничего не делал.       — Мы ходим по кругу, Вакатоши! Ты что, вампир? Ты питаешься чужими эмоциями? Ты у меня высосал это все что ли? Почему я не могу выбросить тебя из головы?       — Я ничего у тебя не высасывал.       — О, просто замолчи. Ешь, давай, свои любимые пирожные, попивай кофеек. Я еще сигареты твои любимые купил, эти, жутко воняющие вишней. Пачка на балконе.       — Я больше не люблю клубнику. И кофе тоже не люблю. Предпочитаю чай с мятой. И вишневые сигареты давно не покупаю. Только обычные.       — А че не сказал? А что любишь тогда?       — Ваниль. Табак и ваниль.       До Ойкавы, похоже, не сразу доходит. А когда все-таки доползает, то глаза больше не горят праведным гневом, а рот в изумлении приоткрывается.       — Что ты сказал?       — Я сказал, что люблю ваниль.       Ушиджима встает и на негнущихся ногах идет в сторону Тоору. Садится подле него на пол и кладет голову на коленку. На ту самую, с нежной шелковистой кожей. Ойкава забывает, как дышать. От этого простого действия по всему его телу проходит электрический импульс, сила которого не определяется никакими амперами. Вакатоши движет ладонь вверх по крепкому бедру и падает между коленок Тоору, раздвинув их головой. Ощущение поднимающегося от кончиков пальцев до самых ушей жара вырывает у Ойкавы тихое рычание.       — Ты что делаешь?       — Замолчи.       — Ты будешь жалеть потом. Завтра.       — Заткнись. Я хочу… я хочу тебя. Твой запах… твой запах, Тоору, сводит меня с ума.       Осознание того, чего он не понимал всю жизнь, наконец-то достигло потаенных уголков сознания Ушиджимы, от чего все его острые грани раскрошились. Сузились, истончились и исчезли. Он впервые в жизни кого-то хотел настолько, что готов был умереть. Он хотел так, как хотят обычные люди — инстинктивно, осознанно, страстно.       Очерчивая носом мышцы на внутренней поверхности бедра Тоору, он все больше погружался в истому ощущений, когда близость приносит настоящее удовольствие. Когда от прикосновений к партнеру плавятся к чертям все внутренние тросы. В тот момент, когда Ойкава запускает свои длинные пальцы Вакатоши в волосы, тот уже практически мертв от похоти.       Тоору всегда был требователен к своим любовникам. Он никогда не спал с тем, кто его не привлекал физически, и то только потому, что секс был обычным делом, не приносящим никаких особенных удовольствий. У него не было огромного количества партнеров за плечами, потому что он всегда гнался за качеством, а не за количеством, а после первых серьезных отношений и вовсе не было. Боязнь привязанности протыкала все мышцы и сухожилия Ойкавы отравленными пиками. Недавняя недоговоренность с Цукишимой по поводу поведения в постели выбила его из колеи, потому что парень был привлекательным, а у Тоору давно никого не было. Мечтать ночами о бестолковом Ушиджиме больше не было никаких сил. Тоору тоже никогда не верил в судьбу, но зато она верила в него. И сейчас объект его паранойи сидит там, внизу, и с жадностью поглощает его естество, вознося мужчину на небеса. В эту самую секунду он осознает, что впервые в жизни кого-то хотел настолько, что готов был умереть.       С Вакатоши не нужно было договариваться. Его разгоряченное тело не было готово к ласкам, но охотно им отдавалось. Готовность не всегда определяется страстным желанием нового, иногда это стоны изнеможения, мольбы, дикое рычание. Ушиджима был не готов к тому, что нестабильный в обычном поведении Ойкава окажется таким властным и одновременно нежным в постели. Ушиджима впервые был тем, кто не доставляет удовольствие, а получает. Их роли никого не удивили. Их позы никого не удивили. Их удивило только то, что интимная близость может быть такой. Что это и есть настоящий секс.