Позволь мне снять твои печати

      — Ушиджима-сама, мне очень жаль.       Вакатоши вскакивает, отбрасывая стул. Полицейские тоже нервно поднимаются со своих мест и направляют вопросительные взгляды на вошедшего в импровизированную допросную. У Ушиджимы кружится голова. Легион мыслей устремляется в сознание измученного мужчины, размахивая там адскими подгоревшими крыльями. Он хватается за стол и почти уже падает на пол, когда руки Льва выбрасываются ему навстречу, чтобы предотвратить падение. Заглянув в до синевы бледное лицо Ушиджимы, Лев перемещает ладони на его щеки и произносит:       — Вакатоши! Мне очень жаль. Я вынужден прервать ваш допрос. Вы бросили мотоцикл прямо напротив входа, а уже начался рабочий день. Уберите его, пожалуйста.       Окружающие предметы все-таки начинают крутиться вокруг Ушиджимы, но по другим причинам.       — Офицеры, прошу нас извинить. Я понимаю, что причина прервать допрос не уважительная, но транспорт загораживает дорогу к центральному входу, а мы все же в больнице.       — Ничего страшного, господин…       — Хайба, офицер.       — Все в порядке, Хайба-сан. Мы уже закончили.       Лев под локоть выводит взъерошенного Ушиджиму за дверь.       — Извини, что напугал. Я и сам не понял, как это прозвучало, пока твое лицо не увидел.       — Что с ним?       — Родители подписали согласие, даже уговаривать не пришлось. Его подключили к аппаратам. Остается только ждать.       — К нему… к нему можно?       — Пока нет. Мы хотим дождаться хотя бы уменьшения отека. К тому же родители и его друг не уступят никому свою очередь.       — Друг?       — Да… приехал. Они должны были встретиться вчера вечером. Когда Ойкава опаздывал уже на два часа, парень запаниковал, обрывал ему телефон. Но, как сам понимаешь, телефон забрали полицейские. Они-то и ответили на звонок через какое-то время. Но добрался он сюда только сейчас.       — Мне нужно с ним поговорить! Вдруг он что-то знает?!       — Ушиджима, это работа полиции. Не лезь, ради Бога. Лучше вообще поезжай домой, выспись, отдохни. Думаю, что кто-то за тебя подежурит сегодня. Прихвати Иваизуми с собой, он почти двое суток на ногах.       — Я не могу уехать!       — Можешь и будешь, — где-то сбоку раздается голос Бокуто. — Немедленно домой! Хаджиме уже подпирает задом твоего коня. И не смей звонить и писать никому из персонала, ясно?       — Ясно, Котаро.       — Вот и хороший мальчик!       Вакатоши выходит из здания и видит Куроо, сидящего на ступеньках. Ему так много нужно сказать ему, но слова отказываются строиться в предложения. Тецуро поворачивает голову и устало улыбается.       — Привет!       — Привет… я…       — О, ничего не говори! Я сделал то, что должен был. Я бы сделал и больше, если было бы нужно. Для тебя и для него. Для вас.       — Как ты понял?       — Не знаю… ты начал раскрываться именно после встречи с ним. Та ссора в парке… у тебя горели глаза. Я действительно ревновал, и потом понял, что не зря. Но это в прошлом.       — Просто спасибо, Тецу-чан. Я очень тебе признателен.       Куроо неловко поднимается со своего места и подходит к Ушиджиме. В момент, когда знакомые руки обвивают его, Вакатоши чувствует тепло и спокойствие. Отголоски нежности, признательности. Огромный мягкий клубок чувств, который он теперь может испытывать. Зарываясь носом в плечо бывшего любовника, Ушиджима не позволяет себе плакать. Сейчас, как никогда, ему хочется быть сильным и несгибаемым. Он пройдет через это все, сохраняя себя прежнего, не впадая в истерию и надеясь. Надеясь на то, что Тоору выживет.       — Тебя Хаджиме ждет. Отоспись, как следует!       Куроо хлопает его по плечу на прощание и уходит.       — К тебе или ко мне? — устало вздыхает Иваизуми.       — Ко мне. Я не запер дверь. Так что возможно полицию придется вызывать и туда.       — Твои пафосные и напомаженные соседи не станут воровать твои пожитки, Вака. У тебя и вещей-то лишних нет. Только если тот извращенец с седьмого этажа решит украсть твои трусы.       Ушиджима начинает тихо хихикать. Мягкий, бархатистый и раскатистый бас льется в уши Хаджиме и кажется ему самой прекрасной на свете песней. Иваизуми заметно расслабляется, достает из багажника шлемы и хлопает по сиденью рукой.       Они едут домой.             

***

      Ойкава в искусственной коме уже четыре дня. Ушиджиму не подпускают даже к дверям, что уж говорить о палате. Он погружается в работу, обеспокоенные разговоры коллег, ежедневную рутину. В монотонные движения.       Он научился контролировать свой гнев, не срываться на коллег. Научился терпению и трезвости во взгляде на эту ситуацию. Научился верить, что лучшее у него точно впереди. У них.       Он знакомится с родителями и другом Ойкавы. Пожилая чета приняла Вакатоши очень радушно, насколько это было возможно в их состоянии. Они не задавали лишних вопросов, догадываясь о характере отношений между мужчинами, не разыгрывали драму и не требовали их жалеть. А вот Киндаичи изначально смотрел на Вакатоши с осторожностью и недоверием. Спросить напрямую, что же такого о нем сказал парню Ойкава, Ушиджима не мог. Хрупкое и едва установившееся негласное перемирие означало, что все нерешенные вопросы они будут поднимать после того, как Тоору очнется. Они оба в это верили.       Вакатоши как обычно дежурит у входа в отделение интенсивной терапии. Он делает это каждый день, как только на часах истекает рабочее время. Отек у Тоору спал, но Лев настаивает на том, чтобы подержать его в состоянии комы еще некоторое время. Никто не сопротивляется.       Внезапно над входом начинает мигать лапочка. Ушиджима слышит суету внутри. Через мгновение в маятниковые двери влетает Лев. Вакатоши вскакивает на ноги, силясь прорваться внутрь и добиться ответа, что происходит, но Хайба грубо отталкивает его и шипит: «Не лезь».       Несколько минут возни за закрытыми дверьми Ушиджима считает вечностью. Он все-таки пробирается в предбанник, пользуясь ситуацией, когда его никто не сдерживает. Через еще несколько минут в предбанник влетает Тендо.       Двери палаты открываются, и показывается каталка с Ойкавой. Родители парня сами почти при смерти и утыкаются друг в друга, не в силах смотреть на происходящее. Ютаро обнимает мать Ойкавы, прислонившись к ее спине. Каталка исчезает в дверях вместе с ассистентами, Львом и Сатори.       Ушиджима ползет вниз по стене.       На мгновение ему кажется, что у него галлюцинации. Перед ним стоит Тендо и яростно артикулирует.       — Вставай, придурок! Слышишь?! — Сатори трясет Вакатоши за плечо. — У него сердце не выдержало, инфаркт! У меня минута, чтобы тебя предупредить, пока готовят операционную. Ты слышишь меня? Я буду оперировать сам, я вытащу его, ты понимаешь меня?       И уносится обратно во вращающиеся в ритме преисподней двери.       Инфаркт. Ушиджима больше не вынесет всего этого.             

***

             К Тоору не пускают. После второй операции прошла уже неделя, но единственные, кому дозволено было видеть Ойкаву, — это родители, Ютаро и врачи. Кроме, конечно, полиции. После того, как Тоору пришел в себя, они атаковали двери палаты и только Тендо был в состоянии их сдержать.       — В моем отделении, офицеры, вы будете подчиняться моим правилам! Допрашивать пострадавшего еще рано, он перенес тяжелейшие травмы, две операции и инфаркт! Имейте совесть в конце концов!       Тендо блестяще провел операцию, хотя давно лично не участвовал в таких мероприятиях. Ойкава благополучно очнулся после нее через четыре часа.       — У него сохранилась память?       — Офицеры! Подождите хотя бы несколько дней! Не убежит никуда ваше расследование.       Еще через несколько дней полицейским удается допросить Тоору. Они вылетают из палаты буквально через пару мгновений после начала беседы. Видимо Ойкава помнил нападавшего.       Ушиджима беспомощно прижимается к стене. А через минуту из палаты выходит мать Тоору.       — Сынок? Вакатоши?       — Ойкава-сан?       — Сынок, зайди к нему. Он хочет тебя видеть.       У Ушиджимы за спиной вырастают два крыла. Белоснежные, как у ангела, пушистые, размашистые. Ему кажется, что вот-вот и эти крылья поднимут его на свет, что он будет обласкан солнечными лучами и разноцветными искрами. Тоору хочет его видеть.             

***

             На Ойкаву все еще больно смотреть. Теперь он не синий, а желто-зеленый, как болотный жук. Шикарные волосы спутаны, один глаз заплыл, бровь рассечена почти до уха.       — Чего таращишься? От красоты не ослеп еще?       Вакатоши садится рядом с кроватью на стул. Нервно перебирает руки между расставленными коленями. А потом не выдерживает, и аккуратно берет Тоору за руку, готовясь, что он тут же ее одернет. Но вместо этого чувствует, как его ладонь сжимают тонкие пальцы.       Не выдержав приступа нежности, Ушиджима падает лбом рядом с этой рукой, прижимая макушку к ослабленному телу Ойкавы. Тот легонько шипит, но шепотом просит встрепенувшегося Вакатоши вернуть голову на место. И кладет на нее руку.       — Прости меня, Вака. Я был неправ.       — Ты был прав во всем!       — Я не должен был прогонять тебя… ну, подумаешь, ты стоял и дрочил на меня в тишине праздничного вечера. Может это от большой любви…       — Я не делал этого…       — Ну, хорошо, не делал…       — У меня был приступ.       — Что?!       Ойкава как можно медленнее поворачивает голову, но выходит все равно слишком резко и он шипит от боли. Стискивает пальцы на макушке Вакатоши, призывая его не реагировать на него и продолжать.       — Когда я увидел вас, то обезумел от ревности… не мог пошевелиться, так мне было хреново. Я думал, что если двинусь, то вышибу Цукишиме мозги. А когда вы уехали, я просто упал на землю и валялся там. Пришлось звонить Хаджиме, чтобы он меня вытащил.       — Господи, Вака… ты серьезно? Почему ты мне сразу не сказал?!       — Ты же выгнал меня.       — Боже, Ушиджима, ты такой прямолинейный и неподъемный, просто кошмар…       — Это бы что-то изменило?       — Да, мы бы не потратили кучу времени на обиды и недопонимания.       — Это не отменяет того, что ты с ним спал…       — Все еще ревнуешь?       — Да… мне аж кишки выкручивает!       — Я не спал с ним…       — Что? Почему?       — Не договорились…       — О чем?       — Вакатоши, ты серьезно или прикидываешься? О чем могут не договориться два мужика, когда решают потрахаться? Вот именно об этом и не договорились.       — Оу…       — Вот тебе и оу!       — А почему мы с тобой об этом не разговаривали и не договаривались?       — Ты уверен, что хочешь говорить об этом сейчас?       — Да, иначе больше может не быть случая…       — Эй, я не собираюсь помирать!       — Я не об этом…       — И бросать тебя. Я не собираюсь тебя бросать, Вакатоши.       Ушиджима поднимает на Тоору влажный взгляд. Тот смотрит на него в ответ здоровым глазом уверено и открыто. Они оба думают, скольких бед можно было бы избежать, если бы этот разговор случится раньше.       — Так почему?       — Не знаю. Если бы ты спросил или сделал что-то соответствующее, то наверно мы поговорили и пришли к чему-то. Но, если ты не заметил, наша близость… как сказать… и… изменила нас? Ты говорил, что ничего особенного не чувствовал от секса с другими. Я тоже, собственно, воспринимал это все как просто способ снять стресс. Но, если мне не кажется, конечно, наш секс — это совсем другое. Нет?       — Да… я впервые в жизни понял всех людей, с которыми спал. То, что они наверно ощущали. Ты и правда сводишь меня с ума, Тоору.       — Что ж… вот тебе и ответ. Все произошло слишком естественно, чтобы отвлекаться на разговоры об этом. Или ты жалеешь?       — Нет! Я наоборот… я…       — Все, не смущайся. И давай закончим эту тему, а то мне больно обо всем этом думать… в прямом смысле.       Тоору указывает на центр своего тела под больничной простыней и Ушиджима не может сдержать ухмылки.       — Валяешься при смерти и думаешь о всяких непристойностях, Тоору?       — А сам-то?       — Я хочу тебя поцеловать…       — Так целуй, я же никуда не сбегу.       — Сейчас не время… у тебя вместо лица салат. Будет больно.       — А ты легонько…       — Нет, давай дождемся, когда твое лицо вернется в прежнее состояние.       — Оно никогда не будет прежним, Вака. Шрам останется… я больше не красивый.       — Ты всегда был, есть и останешься самым красивым человеком на планете, клянусь Тоору!       — Это ты еще мое тело не видел… шрамы теперь везде.       — Это добавит мужественности…       — Я что, баба, по-твоему?! Смотри, какая у меня борода блин выросла за эти дни, идиотина!       Ушиджима поднимает руки вверх в знак примирения. Одаривает Ойкаву своим бархатистым смехом. Прижимает к губам тонкие пальцы перехваченной на лету ладони. А потом на его лицо наползает, как гладкая чешуйчатая змея, острая, ядовитая и опасная серьезность.       — Кто это сделал, Тоору?       — Тебе не понравится мой ответ.       — Мне не нравится, и это мягко сказано, вся эта ситуация. Так кто?       — Тебе не понравится…       — Ойкава?       — Это был твой бывший.       У Ушиджимы вокруг исчезает реальность, оставляя вместо себя только черную, удушающую, провонявшую гневом и болью дыру. Это все из-за него. Тоору пострадал из-за него, он чуть не умер из-за него. На самом деле он всегда будет помнить, из-за кого это произошло, почему это произошло. Он не сможет простить Ушиджиму. Он все равно его бросит.