Позволь мне снять твои печати

      Реабилитация Тоору растягивается на три месяца. Он неплохо приходит в себя, хотя даже первые шаги после выписки даются мужчине с большим трудом. Ушиджима смог уговорить Бокуто выдать ему все неиспользованные дни отпуска, чтобы не отходить от Тоору ни на шаг.       Кагеяму задержали сразу. Синяки на лице и теле не оставили сомнений в его причастности к нападению. Он не стал ничего отрицать, а только смачно выругался, что Ойкава-таки не подох. Он действительно следил за ним, не сумев простить унижение, которое пережил при разговоре в больнице, и решил отомстить Ушиджиме за причиненные страдания таким изощренным способом. Возможно, если бы Вакатоши был нормальным, он бы заметил, что в психике его бывшего парня не все в порядке. Возможно, если бы тот обратился к специалисту раньше, до криминала бы не дошло. Тобио невероятно повезло, что его арестовали сразу. Ушиджима думает, что если бы нашел его первым, то на скамейке подсудимых сидел бы он сам.       Ойкава перебирает больничные выписки и задумчиво пьет воду из высокого стакана. Ему нужно много пить, тщательно следить за малейшими изменениями в состоянии своего организма и относиться к себе с еще большим трепетом. Вакатоши наблюдает за ним из кухни, пытаясь соорудить мало-мальски приличный обед, хотя готовка всегда была не его коньком. Все эти месяцы они живут в квартире Ушиджимы, воспринимая ее как общий дом.       — Чем занимаешься? — Вакатоши подходит к Ойкаве и заглядывает ему через плечо, вытирая руки полотенцем.       — Сортирую выписки. Мой психолог говорит, что нужно раз и навсегда разобраться с этим, чтобы больше не возвращаться к неприятным воспоминаниям.       — Как ты себя чувствуешь?       — О, отлично! Только шрамы…       — Мы можем сгладить их лазером, ты же знаешь.       — Да, только шрамы в сердце мне уже ничто не уберет, Вака.       — Я… я просто буду рядом. Хорошо?       — Мне большего и не надо.       Ойкава тепло улыбается ему через плечо. Проводит кончиками пальцев по горячей щеке, думая, что сквозь боль и отчаяние дорога к счастью кажется очень сложной. Но награда того стоит.       — Ойкава?       — Да?       — Как твое лицо? Не… болит?       Тоору сам притягивает Вакатоши к себе. Все эти месяцы Ушиджима старательно избегал малейшего их соприкосновения, чтобы не причинять Ойкаве боль, хотя физически с мужчиной все давно уже было в порядке. Тоору устал ждать, когда Вакатоши из заботливой мамочки снова превратится в объект его ночных фантазий, поэтому решает больше не держать дистанцию и взять все в свои руки.       Первое касание губ выходит целомудренным и неловким. Но проводит между ними разряд такой мощи, которая в состоянии взорвать одновременно парочку континентов. Ушиджима не теряется. Он так долго ждал возможности прочувствовать это, что не может найти в себе силы упустить момент. Они соприкасаются не только губами, языками, своими клетками. Они отдают друг другу свои сердца. Меняются ими, награждая партнера всем самым сокровенным, что имеют. Расцветают новые бутоны, разносятся новые волны, сглаживаются грани, распускаются змеиные кольца, исчезает табло. В нем больше нет необходимости. Комфорт окутывает их обоих, вынуждая признать, что все самое чистое, светлое, приятное и необходимое они могут получить рядом друг с другом. Друг у друга.       Их обнимает мягкость касаний, ласковость любого движения. В этом трогательном соединении нет места агрессии и боли, нет отчаяния, которое обычно идет рука об руку со страстью, ведь страсть в эту минуту между ними еще не зародилась. Ушиджима растворяется во вкусе губ Тоору, впитывая в себя каждый его оттенок, стараясь вложить в свои умения ту чувственность, которую ему уже удалось в себе раскрыть. Ему неловко, что, возможно, своими изгрызенными от бесконечных переживаний за Ойкаву губами он доставляет не удовольствие, а дискомфорт. Он пытается анализировать любое свое действие так, как привык делать всю сознательную жизнь, но ничего не выходит. Его просто сжигает удовольствие: тягучее, оплавляющее, головокружительное. Тоору просовывает ладонь на его затылок, зарывается пальцами в волосы, там, где глубоко внутри припрятан мозжечок. Отдел мозга, отвечающий за координацию движений. Вакатоши уже не может координировать себя, он плывет по реке наслаждения, даже не пытаясь за что-то зацепиться.       Тоору вынуждает Вакатоши обойти диван. Ушиджима неловко заваливается на мягкое сиденье, потому что связь с собственным телом у него давно потеряна, и тут же попадает в плен, из которого не хотел бы выбираться целую вечность. Он помнил их близость мягкой, трепетной, бесконтрольной с его стороны, и однозначно необычной. Ведь все, что тогда случилось, было с ним впервые. Сейчас же он чувствует власть и превосходство Ойкавы над ним, нетерпение, льющуюся из каждой поры Тоору разгоревшуюся в итоге страсть. Он погружается в этот танец, не страшась отдаться, ведь в этих умелых руках он по-настоящему чувствует себя счастливым. Он просто чувствует, и от этого невозможно уже будет отказаться.       Тоору пробирается под его футболку, хаотично и жестко оглаживает желанное тело. Вакатоши никогда бы не подумал, что касания к его коже могут отзываться вибрациями, вливающимися прямо в кровь и заставляющими всего его дрожать от восторга и предвкушения. Что от ощущения языка на коже его будет охватывать все новыми и новыми судорогами, что волны возбуждения будут прокатываться от корней волос до самых кончиков пальцев. Что он будет шумно дышать и отчаянно сдерживать в себе рвущиеся наружу стоны, что его ладоням не будет покоя на спине прижимающегося к нему Тоору, что окутывающий их тела запах Ойкавы, ставший таким родным, ставший незаменимым, будет тем триггером, который распустит внутри что-то новое. Что-то, чего Ушиджима не знал все те годы, что ему уже удалось прожить на этой земле.       Тоору целует все, до чего может дотянуться. Сжимает кожу, стараясь ограничивать себя, чтобы не причинить боль и не оставить синяков. Он опьянен Ушиджимой, сражен его открытостью и податливостью, восторжен его отзывчивостью к любому прикосновению. Пальцы отчаянно изучают каждую особенность тела, оставляя покинутое только что место дотлевать разбросанными углями. Каждая возвышенность и впалось лоснящейся оливковой кожи покрыта мурашками, осыпана восторгом от любого прикосновения. Вакатоши боится открыть глаза, чтобы не потеряться во взрывающихся ощущениях окончательно. Ведь если отключить хотя бы один орган, то, возможно, он сумеет сохранить рассудок. Но не может сопротивляться. Не может отказать себе в возможности смотреть на желанного человека, который не сдерживает шумных и умоляющий вздохов, даже не дотрагиваясь до себя, а одаривая сладкой шелковистой негой лишь тело под собой.       Тоору раздевает Вакатоши спешно, как будто они могут куда-то опоздать. Он изучает каждый малейший нюанс его тела: родинку под грудью, тонкий шрам на ребрах, округлость пупка, уходящую вниз дорожку волос. Он смотрит так, как будто это тело предоставлено ему на обзор впервые. Так, как будто прекраснее этого творения он никогда и ничего не видел.       Вакатоши закусывает ребро ладони, когда поцелуями начинает покрываться внутренняя поверхность его бедра. Свободной рукой он хватается за спинку дивана, чтобы не упасть, не провалиться в черную дыру бессознательности, которая так и тянет его в себя. Чтобы не завершиться вот прямо сейчас, не излиться со скулящим и вибрирующим стоном, отпустив все свои тревоги об их отношениях в дальнее безвозвратное плавание. За что тут же получает ощутимый укус.       — Не смей сдерживаться!       Тоору шипит, но в этом звуке нет яда. Перед Ушиджимой не очередная маска, а настоящее лицо Ойкавы: серьезное, красивое, строгое. В глазах лишь похоть и отсутствие терпения. В любом касании языка и губ к коже — сорванный стоп-кран. Вакатоши готов нестись в этом поезде даже в преисподнюю, ведь точно знает, что даже там Тоору никогда его не оставит.       Ойкава прижимается носом к тазовой кости. Втягивает воздух, блаженно закрывает глаза и слегка качает головой. Его руки оглаживают налитые мышцами икры, пробираясь к подъему ступни и пальцам, осторожно двигаются обратно. Колени, внутренняя поверхность бедер, чувствительные места под ягодицами — все подвергается острым разнеженным пыткам, от которых у Вакатоши сводит в эйфории все тело.       Ушиджиме хочется большего. Теперь ему будет всегда недостаточно. Недостаточно тепла и ласки, мало напора. Он хочет чувствовать все и сразу, хоть и понимает, что даже для обычного человека это практически невыполнимо, что уж говорить о том, кто еще не распечатал до конца все спрятанные в нем чувства. Он видит, как Тоору сносит крышу от их близости, как он не может заставить себя остановится, чтобы получить удовольствие самому. Но Ушиджима даже не догадывается, что настоящее удовольствие Ойкава получает лишь от того, что видит, как по телу под его руками разливается экстаз.       Вакатоши хочется, чтобы Тоору был резким и жестким. Чтобы во всех его движениях была лишь сила и стремительно приближающаяся агония. Чтобы звук соединения их тел заставлял краснеть и стесняться. Он хотел, желал, мечтал об их близости, наполняя мысли об этом всеми эмоциями, которые смог уже в себе открыть. Его охватывала нежность, его захлестывала ярость. Он сдавался похоти и растворялся в нетерпении. Его подхватывала раздражительность от невозможности долгое время получить то, к чему он отчаянно стремился, но тут же пленила собой надежда. Он задыхался от ревности, пробивающейся в мысли о том, что Тоору когда-то сможет передумать и обратит внимание на другого, но эти червяки сознания тут же умирали, стоило ощутить на кончиках пальцев знакомые покалывания от выпрыгивающего из ниоткуда в душе трепета.       Ойкава, кажется, знает все, что нужно делать. Как в нужный момент заткнуть, как заставить снова стонать, как отвлечь от неприятных ощущений или сделать настолько приятно, что сдержаться от очередного стона будет просто невозможно. Ушиджима не боится боли и разочарования, не боится каких-то смущающих последствий, но Тоору слишком заботливый, чтобы исполнить полную мольбы в голосе просьбу: «Сделай это прямо сейчас, я больше не могу!».       Подготовка к соединению растягивается на долгие минуты, но Вакатоши не готов отказаться ни от одной секунды, что они провели вместе. Все его тело горит от поцелуев, все его естество сжимается от предвкушения. Он готов сдаться прямо сейчас, не дав Тоору до конца насытится его телом, ведь Ойкава поставил перед собой цель довести Ушиджиму до безумия. Вакатоши знает, что получит все, и даже больше. Что рано или поздно Тоору перестанет себя сдерживать и любой их секс, который все равно повторится снова и снова, будет яростным и жестким. Что Ойкава сможет быть абсолютно любым, тем, кем Вакатоши попросит его быть. Господином, хозяином, нежным котенком. Неторопливым или хаотичным. Властным или бесконечно нежным.       Ушиджима выгибается навстречу, двигается с соизмеримой амплитудой, чтобы показать значимость для него этого момента. Не сдерживается сам и захлебывается звуками стонов Тоору, который, кажется, совсем уже потерял контроль над собой. Когда Ойкава прикусывает загривок Вакатоши и выдыхает: «Я больше не смогу без тебя ни дня», тело Ушиджимы пробирает дрожь, и вся его выдержка к чертям слетает в пропасть. Перед глазами только разноцветные круги, а в теле такая слабость, что невозможно даже лежать. Тоору разворачивает его к себе лицом, аккуратно оглаживает пальцами скулы и дарит второй поцелуй, который Ушиджима будет помнить до самого конца своей жизни.       Оторваться друг от друга практически невозможно, но Ушиджиме приходится сейчас взять себя в руки и слегка отстраниться. Он должен сказать это сейчас, иначе не выдержит. Он всегда стремился говорить людям правду, ведь правда — это одна из движущих сил в отношениях. Когда он был лишен эмоций, правда защищала его, спасала от презрения и одиночества. Иногда колола и ранила. Но нынешняя правда, как уверен Вакатоши, — единственная нужная ему до смертного одра. Он пришел к осознанию этого стремительно, стоило только представить, что Тоору больше никогда не будет в его жизни. Анализируя свои поступки и мысли, Ушиджима понимает, что это все произошло гораздо раньше, чем случилась трагедия. Вспоминая странное покалывание в своих пальцах, всю остроту пробуждающихся в нем чувств, он убеждается, что исход их коммуникации был предопределен еще с самой первой встречи.       — Тоору…       — Да, Вака-чан?       — Тебе хорошо со мной?       — Настолько, что ты и представить себе не можешь.       Это правда. Ойкава, который никогда не задумывался о своей целостности, о том, какой он на самом деле, о том, что его действительно волнует, впервые в жизни понял, что он такой, каким его делает Ушиджима. Что только рядом с ним Тоору хочется являть миру свои самые лучшие качества и не притворяться при этом. Им обоим больше не нужно ничего делать искусственно. Больше нет масок, фальши, притворства, неправдоподобных реакций и боязни признать и показать миру свое истинное лицо.       — Я, кажется, люблю тебя, Тоору.       — Кажется?       — Да… я же никогда не чувствовал ничего подобного. Мне…       — А я могу с уверенностью сказать, что люблю тебя. Поэтому давай вернемся к признаниям тогда, когда ты тоже будешь уверен?       — Сейчас.       — Что сейчас?       — Давай вернемся сейчас. Теперь я уверен. Я люблю тебя, Ойкава Тоору. Будь со мной.       — Я люблю тебя, Ушиджима Вакатоши. Навсегда.       Они сплетаются друг с другом настолько сильно, что у Ушиджимы остается только одна ассоциация.       Единственно верная и последняя в его жизни ассоциация: Ойкава Тоору — любимый.