Серое окно Овертона

      Мокрая, не танцуй, а летай

Давай продолжай, давай продолжай

      Арина уже и не могла сказать, когда начались её ночные бдения перед окном, оставляющие красные линии на коленках, упирающихся в столешницу. Арина раз за разом заправляла светлые пряди за ухо и утыкалась лбом в холодное стекло окна, смотря во двор.       «Отдайте свои души и возьмите все». Она услышала это сквозь лёгкий летний полусон, сидя на кухне. Очередная передача про путешествия через телевизор. Арина любила эту иллюзию туризма. Кажется, что ты уже прикоснулся к чужой культуре, узнал ее через такого улыбчивого и смеющегося гида, вот только приедь и увидь сам, и поймешь, как же во многом заблуждался, думая, что заменишь суррогатом настоящее волшебство. Убедил себя, потому что удобнее, а потом понял, что же потерял.       В томности краснодарского лета она раскачивалась на качелях и раз за разом повторяла: отдайте свои души и возьмите все. Так мало даётся и так много возложится. Вот и вся цена, и даже неизвестно за что. Так мало и так много. Вот и вся цена. Отдайте ее.       И Арина отдала бы свою душу за знание. То, чего так не хватало и что так жгло изнутри. Пошлое, разнузданное, вовсе и не жизненно важное. Почему у других получается, а у неё нет? Почему для других это так просто, как щёлкнуть пальцами, а ей даже сложно осознать… Не найти никаких точек отсчёта, не соразмерить и не выписать закономерности. Потому что Арина под закономерности никак не могла вписаться. Что-то было не так. Чётко отлаженный механизм в какой-то момент сломался, а она и не поняла в какой именно, и, скорее всего, её искореженная душа не сойдёт за плату.       Но летняя луна принимала её в свои серебряные объятия. Летняя краснодарская луна любила свое дитя, пусть такое глупое и ещё не имеющее голоса. Арина была немой. И если кто-то выплескивал себя в песнях, картинах, книгах, спорте, да в чем-то вообще, то Арина лишь штриховала клеточки в своей немоте. Это всё, что она могла. Клеточки обездвиживали и так скованное стыдом и осколками морали тело, которое не хотело вписаться в чертовы рамки и дать ей то, что она хочет.       А ведь она хочет! Она не какая-нибудь серая девочка, не синий чулок и не фригидная. Так чувствовала Арина. Но объяснить ничего не могла.       — Почему мы не можем зайти дальше? — Максим приобнимает ее за плечи и притягивает к себе. А Арина лишь пожимает плечами — она не знает, что ей и сказать. Два года в крепких отношениях, они совершеннолетние и уверены в своих чувствах, так почему?       Арина оттолкнулась от земли и зажмурилась. Если закрыть глаза — на секунду пропадает все, и перед тобой только белый шум и какие-то точки-помехи-линии. Проблем нет. Только темнота. И луна не могла пробиться сквозь ее веки. Ее веки никто не мог поднять, даже она сама. Потому что не хотела. За ними огромный и жестокий мир, ей незачем там появляться. Она не хотела идти в маленькую однокомнатную, доставшуюся от дедушки, чтобы торчать там у стола и пытаться дышать духотой. На улице полегче.       Арина подняла голову и посмотрела на одинокое светлое пятно среди потухших окон. В два часа ночи кому-то не спалось. Девушка усмехнулась — кто-то тоже прячется в ночи от проблем. Жаль только, что даже мгла от них не спасает, скорее наоборот — быстрее засасывает в пучину. Светлые занавески едва шевелились, хватая потоки теплого ветра, а за ними стояла женская приземистая фигурка. Арина прикинула по высоте окна — вряд ли выше ее самой. С третьего этажа не было видно каких-то мелочей, но волосы тени были собраны в небрежную гульку на голове. Может, она проснулась от кошмара и пришла на кухню выпить воды? В руке девушки тлела сигарета — характерные движения не давали в этом усомниться, хотя Арина никогда не жаловалась на зрение. Но еще парочка месяцев написания курсовой под фонарем во дворе, и пора записываться к окулисту. К психологу можно уже сейчас. Арина не справлялась сама. Лишь топилась сильнее, и хорошо, что рядом с ней не было никого, кого она могла бы потянуть за собой. А бесплотные фигурки в ее толстом блокноте с вставными разноцветными блоками и мелким-мелким почерком утонуть просто не могут.       Арина когда-то мечтала о сцене и крикам «мотор! снято». Она хотела быть по ту сторону, около кресла режиссера — листать сценарий и черкать в суровых белых листах. Первый акт, вступление, сорок карточек по Снайдеру. Она любила рассказывать знакомые истории о незнакомцах. Так казалось, что весь мир у ее ног, ведь Арина пишет о проблемах сотен и тысяч точно таких же. Обезличивает миллионы и вкладывает в одного-единственного персонажа, который оживет и покажет — вы не одни. Но на руках у Арины лежал планшет, клавиатура и пустой документ с названием «Организация межпредметных связей истории и права со сценическим искусством». Пыталась соединить детскую мечту и реальность, но нити отчаянно путались между пальцами и резали тонкой сеточкой. Они не сплетались. Да, что-то в этом мире все же не сплести, но Арина это признавать не хотела.       Поэтому, глядя в чужие лица на улицах, в коридорах и магазинах, Арина устало всматривалась в поношенные ботинки, новенькие кроссовки и придумывала истории. Она видела их везде, и даже в этом окне посреди ночи. Что заставило девушку встать с теплой постели и открыть форточку на кухне? Что заставило ее застыть в неудобной позе с сигаретой в руках? Всегда ли она курила или наступил переломный момент в ее жизни? Удивительная пышность и обтекаемость тела, — сейчас все стремятся похудеть, — нежелание за собой следить или генетическая предрасположенность? Как много ненужных вопросов и совсем нет таких же пустых ответов. Арине ответы были не нужны, она сама их выдумает, порадуется и отложит на дальнюю полку в голове. Закроет на замок и пылью припорошит для надежности. Или достанет блокнот с черной обложкой под кожу, откроет блок с голубыми страницами в линию и начнет исписывать в три строчки в одной строке персонажа. Его проблемы, мысли, одежду и прошлое. Все, что придет в голову, добавляя совсем немного своего. А потом очнется, сощурится, перечитает и со вздохом защелкнет ручку: она опять показала себя. Непозволительная роскошь для искусства — погрузиться с головой, отдать всю душу и стать читаемым в этом самом искусстве. Тогда ты перестаешь отделять себя от него, с каждой страницей и вдохом все сложнее сохранять холодный рассудок и какие-то начертанные мелом границы.       А девушка в сером окне вовсе и не думала, что привлекла внимание Арины. Она стояла и втягивала наверняка горький дым в себя. Курила ли она дешевые, отдающие смолой или в ее руках аккуратно лежала легкая «Чапман»? Арина подумала, что, может, это та миловидная девушка, что постоянно носила разлетающиеся сарафаны? Она часто прогуливалась в парке недалеко от их дома, буквально через дорогу, и очень много смеялась. В ее пухленьких ладонях всегда таяло мороженое, пока она с щебетом пробегала мимо скамейки, на которой сидела Арина. Всего несколько вечеров в июле она видела ее, прежде чем поздоровалась около подъезда и пропустила вперед. А может, это и не она. Мало ли окон на третьем этаже? Мало ли окон в этом доме?       Телефон на коленях засветился, оповещая о сообщении. Не глядя, Арина смахнула уведомление и открыла чат. Света прислала селфи с каким-то парнем и припиской «не хочешь присоединиться завтра к нам в клубе? адрес кину, тут еще много кандидатов».       Арина коснулась прохладного столба и приостановила мерное покачивание. Она уже устала от самой себя. Не хотелось ни изменять, ни заставать измены. Ей в принципе не хотелось. И вот от этого было страшно. Мозгом и сердцем Арина желала понять и услышать ту самую лаву, обжигающую и скручивающую низ живота. А вот телом Арина даже не могла примерно понять, о чем все так увлеченно толкуют. Про что они вообще говорят? Может, она уже чувствовала возбуждение? Может, она просто не поняла и не услышала? Но толку ей, ведь даже с самой собой не получалось. В какой-то момент сломали ее? Нет. В какой-то момент Арина просто сломалась. Так бывает — гарантийный срок еще не истек, прибор стоял на полке нетронутым, а как подключишь к сети — увидишь, что он и не работает. Вот так в этом мире все запутанно. И чаще этот прибор легче выкинуть в мусорку и забыть, чем вызвать мастера, прождать его, наблюдать за работой и услышать «у меня нет уверенности, что…». Соленые слезы в тишине ночи вряд ли помогали, как и бесконечные вопросы, зря сотрясающие воздух.       «Не ной, а делай», — так любят говорить все, кому не лень. Но сколько бы Арина не пыталась, как и с кем — все одно. Ровно ничего. Может, она делала что-то не так? Интересно, а эта девушка в окне, она получает удовольствие наедине с самой собой? Или у нее есть муж? Парень? Чувствует ли она, как взмывает под звезды, с ним? И почему Арина не могла?       — Найди себе другую, — студентка сбрасывает с плеч руки Максима и отворачивается. — Я серьезно. Я не могу тебе этого дать.       — Ты боишься? — парень молчит с секунду и встает с кровати. — Я тебя не принуждаю, Арь. Слышишь? Если ты не хочешь — хорошо.       Арина выдыхает и сжимает кулаки. Подпиленные ногти неудобно впиваются в кожу. Ей не нужно было этого делать — с короткими ногтями неудобно, а чего она хотела этим добиться, если знала, что ничего не поменяется? Она все так же будет чувствовать ровно ничего кроме холода или тепла пальцев, не больше и не меньше. Не больше и не меньше — золотая середина. То самое, за которое она бы заплатила любую цену, отдала бы душу. Лишь бы в какой-нибудь край переместиться. Если она уже не на нем, просто об этом не хочет знать. А реквием продолжается, реквием пишется и льется из чужих уст раскаленным золотом ей на руки.       — Не издевайся и не говори, что будешь ждать. Я понимаю, правда, знаю, что вам нужно это просто в физиологическом плане. Найди другую, не мучайся.       Максим усаживается перед ней на колени и целует покрасневшие ладони.       — Я не животное и не насильник, чтобы оправдывать себя всего лишь потребностями. В списке которых, кстати, стоишь и ты как личность. Наши вечера, разговоры и разбавленный чай с медом. Я люблю тебя, Арь. Ты просто скажи, как я могу помочь, и я постараюсь.       Тогда Арина заплакала. Ей было жалко Максима и себя. Сейчас Арине жалко лишь этот бездумный мир. И она смотрела в окно на третьем этаже, где курила загадочная приземистая девушка. Тик-так, наручные часы отсчитали еще полчаса. Занавески шевельнулись, тень испуганно дернулась и спрятала за спину тлеющий окурок. Арина вся подобралась и сощурилась. В окне появилась высокая поджарая фигура с тонко очерченными профилем и ершиком на голове. Она расставила руки в стороны и кивнула в сторону девушки. Та опустила голову и показала сигарету. Фигура повертела ее в руках и резко-наигранно выставила предплечье, задрав ее вверх. Арина успела провернуть кучу догадок: мать застала дочь-подростка? Или же наоборот, ведь так часто бывает? Сестры? Подруги? Это ссора или какая-то игра, за которой ей остается безмолвно наблюдать? Но если бы это была игра, то в тишине ночи не было бы слышно крика и звука пощечины:       — Сумасшедшая, — девушка соскочила с подоконника, задев занавеску. Легкий карниз, которые так любят вешать на кухнях, не выдержал и упал прямо на вытянутые руки высокой фигуры, оставшейся стоять.       Арина не смела и пошевелиться. Лишь вереница слов яркими всполохами опадала ей на белые листы клеточкой: «пепел растворился в ее венах, потек ядом и ознаменовал начало конца».       Арина еще не знала, что написала эпиграф к судьбам этого окна.