Tempora mutantur

***

Ночной покой Невермора был нарушен прекрасной мелодией беспокойной виолончели, прерывистые мотивы которой полностью отражали душевное состояние её хозяйки. Импульсивно проводя смычком по струнам и играя любимую нетленную классику рока, Уэнсдей уже в сотый раз вновь и вновь прокручивала в своей голове события этого дня, но истина, кроющаяся где-то рядом, будто на поверхности всего увиденного, всё время ускользала от её разума, выводя и так раздосадованную неудачным побегом девушку из себя ещё больше. Несмотря на свою мрачность, мелодия была очень красива, и каждому, кто стал случайным свидетелем игры юной Аддамс в этот вечер, она виделась по своему. Мисс Уимс, слыша эти мотивы, с давно переболевшей грустью вспоминала то время, когда они с Мартишей были столь же юны, как и сама Уэнсдей. В то время сердце молодой представительницы рода перевёртышей всецело принадлежало её облаченной во всё мрачное, но имеющей очень доброе сердце соседке, пока Мартиша не встретила свою любовь. Злясь на всего из себя такого галантного Аддамса, Лариса долго не могла смирится с выбором Мартиши, но из уважения к своей подруге и желая ей счастья, девушка была вынуждена сдаться. Чуть позже печаль и тоска от наступившего одиночества после их расставания превратились в её сердце в светлую грусть, а вся любовь огромного сердца Ларисы всецело была отдана Невермору и детям, заботиться о которых Уимс считала своим священным долгом, ведь в мире всё ещё оставались такие люди, как, к счастью для Невермора, почившие Гейтсы. Несмотря на своё первоначальное впечатление об Аддамсе, Лариса поменяла о Гомесе своё мнение, видя, на что парень пошёл ради её подруги. Сама она до сих пор корила себя за то, что не смогла спасти Мартишу от этого психованного потомка Крэкстоуна. Ведь она была тогда там, когда Гаррета Гейтса убили. Он был безумцем, место которому где угодно, но только не с Мартишей. Её дочь так была похожа на маму в моменты её ярости. Такая же невыносимая, и всё так же треплет Ларисе нервы. Но всё уже в прошлом, а она взрослее и мудрее, чтобы так же устраивать перепалки и шуточные дуэли на шпагах, как когда-то с Мартишей. «Мелодия действительно восхитительна. Думаю, Валлери оценила бы… Ты права, эта девочка совсем не безнадёжна». Позволив себе немного расслабиться и насладиться льющейся из приоткрытого окна музыкой, Уимс постаралась полностью освободить свой разум от целого роя проблем и планов, и просто, поудобнее устроившись на спинке своего рабочего кресла, блаженно прикрыла глаза. Для Ксавье эта ночь тоже выдалась бессонной. Благодаря насыщенному на эмоции и события дню, его терзал целый ворох чувств, и, выйдя после душа, он никак не мог заставить себя уснуть. Поэтому, натянув спортивный костюм, он отправился немного подышать свежим воздухом во внутреннем дворике. Обычно художник старался извести себя тренировками и учёбой до такой степени, чтобы его организм был напрочь лишён способности видеть сны, а разум выключался при первом же соприкосновении головы с подушкой. К несчастью, такие случаи были редки, как бы парень ни старался. Его сны всё равно настигали юный разум своим неразборчивым ураганом пестрящих фрагментов каких-либо событий, которые Ксавье никогда разобрать до конца не мог. В его памяти всегда оставались только самые яркие и трагичные в своей жестокости картины из сновидений. Его соседу часто приходилось будить кричащего от ужаса во сне Торпа. Их с Роуэном даже переселили по этому поводу в самый конец крыла, где не было соседей. Он начал рисовать ещё в детстве, как бы вытесняя на бумагу весь тот ужас, что являлся ему во снах. Ведь справиться с этим в одиночестве не смог бы ни один нормальный ребенок, а бумага могла принять все, даже самые страшные его видения, тем самым хоть немного щадя нежное и ещё неокрепшее сознание ребёнка. Винсент Торп считал, что Ксавье передался его талант и что его сын должен стать таким же великим эзотериком, как и он сам, но те кошмары, что заставляли Торпа младшего кричать во сне, будто в агонии, не стоили ни единого цента от тех сумм, что пророчили ему знакомые отца, зная, что медиумы, а в особенности провидцы, были самыми редкими представителями среди всех видов изгоев. Детективы, что привозили с собой фотографии изувеченных тел с искажёнными в гримасе ужаса лицами из различных безнадёжных для сыскного отдела полиции Лондона дел, готовы были платить любые деньги за то, чтобы маленький Ксавье нарисовал точный портрет убийцы, ведь ребёнку достаточно было просто получить хоть какую-нибудь вещь убиенного, и его сны вновь будут наполнены алым цветом крови, а убийца будет перед ним как на ладони и сам покажет, как измывался над своей жертвой, будто своими глазами. Сам Ксавье наотрез отказывался принимать свой дар и, открыв в себе с помощью рисования ещё одну сверхъестественную способность, а именно, оживлять свои рисунки, был вполне доволен своей размеренной жизнью ребёнка, пока раз за разом отрицаемые и игнорируемые им неприятные видения не заполнили собой его сны насильно, а мелькающие в них насильники, убийцы и психопаты не стали пробираться в разум ребёнка ещё и наяву, в конечном итоге превращая доброго светлого мальчика, готового помочь любому нуждающемуся, в замкнутого и боящегося людей изгоя. После того, как психическое состояние парня стало ухудшаться, то, что раньше приносило прибыль и выгоду отцу Ксавье, стало чёрным неприглядным пятном расплываться на репутации знаменитого в эзотерических кругах Винсента Торпа, величайшего среди экстрасенсов и одного из самых богатейших в мире. Поэтому, посчитав, что выгоднее будет отправить сына подальше с глаз людских, чем ещё больше подставлять свою репутацию под угрозу из-за его расшатанной и нестабильной психики, Торп старший отправил Ксавье в Невермор. Поначалу Ксавье не приживался даже в самой академии для изгоев, но поняв, что здесь у многих схожие с ним проблемы, как-то постепенно успокоился и даже научился худо-бедно с этим справляться, а потом появился Галпин… и просто однажды взял и встряхнул погружённого в свои страхи подростка, да так, что тому пришлось показать свои зубы и даже, первый раз за всю его жизнь, подраться, чему в элитных школах Лондона совсем, конечно же, не учили, а зря. Как отвечать на издевательство и хамство деревенского хулигана, поганившего все его картины только для того, чтобы вывести, по его мнению, богатенького мальчика, не знающего бед в этой жизни, на эмоции, тоже не научили, хоть Торп и говорил свободно на четырёх языках. Ксавье ещё никогда себя так не чувствовал. Даже несмотря на то, что у на тот момент двенадцатилетнего Ксавье в тот день, после их с Тайлером стычки, болело абсолютно всё тело и он весь был покрыт синякам и ссадинами, его голова впервые была приятно опустевшей, а чувство страха превратилось в желание отомстить и наподдать этому неуёмному и слишком высокомерному сыну шерифа в ответ. А потом, когда им приходилось сталкиваться на приёмах у Кинботт и каждый раз зубоскалить друг с другом, почти доходя до рукоприкладства и членовредительства, парни смогли узнать и хорошие стороны друг друга… и Тайлер оказался на самом деле не таким уж и придурком конченым, как на первый взгляд показалось художнику… Он вообще оказался намного лучше, чем Ксавье когда-либо мог себе представить. Погрузившись глубоко в свои размышления и воспоминания первых лет, проведённых в Джерико и Неверморе, Ксавье не сразу смог услышать мотивы старой доброй классики Роллинг Стоунз в исполнении виолончели. Оглядевшись по сторонам и не увидев ни одного признака жизни вокруг, парень решил, что звук идёт откуда-то сверху и, подняв голову вверх, увидел Уэнсдей, играющую на этом инструменте. В глазах Торпа, несгибаемая и не слушающая абсолютно никого, она была прекрасна и совершенна, как и при их первой встрече Ксавье был сражён смелостью юной ведьмы, и образ несгибаемой мрачной девушки навсегда отпечатался в его сердце… Почувствовав что-то сродни укола в сердце, Ксавье внезапно поймал себя на мысли о том, будто он этими своими мыслями предает Галпина, его своеобразную, возможно немного агрессивную, но всё же заботу о Торпе и его чувства… «Так, стоп! Что за бред сейчас возник в его голове? Они ведь просто друзья…?» — Немного растерянно обернувшись к незавершённому рисунку на одной из стен «четырехугольного» дворика, мысленно спросил художник у своего пернатого творения… А о том, чем Торп занимался всего час назад, и в мыслях-то даже не скажешь, не покраснев до самых кончиков волос, и то, что эта была реакция его тела именно на Тайлера, Ксавье вполне хорошо для себя осознавал, хоть и твердил мысленно, что если бы на месте Галпина была Уэнсдей, то его тело отреагировало бы точно так же… Правда же?

***

— Нет, мне не лучше. С этим местом что-то не так. — Доиграв партитуру и отставив смычок, Уэнсдей с недовольством обратилась к Вещи. — И не потому, что это школа… — Ну и как ты вытащила эту штуковину через окно? — зябко кутаясь в свою цветастую вязаную тунику, появилась из оконного проёма их общей комнаты Энид. — Мне помогли, — всё так же держа виолончель, взглядом указывая на машущую волчице кисть, сказала юная ведьма. Непонимание между ними всё ещё висело в воздухе натянутой нитью, но то ли мрачный вид полной луны, то ли всё та же аура Энид, без спросу занявшая всё пространство вокруг, и на крыше, и в их комнате, действовали на Аддамс удушающе успокаивающе. Настолько, что ведьме не хотелось снова грубить и выводить волчицу на эмоции, а хотелось лишь обвиться чёрной змеёй на тёплой шее безобразно улыбчивой блондинки, именно там, где этот дурманящий разум запах был сильнее всего, и медленно сдавливать свои кольца, наслаждаясь её хрипловатым голосом… Что-то Уэнсдей сегодня слишком много думает. Нужно вновь перед сном посмотреть те карточки серийных убийц, что так любовно положила ей с собой в Невермор бабуля, чтобы успокоить свой взбудораженный утренним убийством и всё еще непривычно отвратительно соблазнительной аурой волчицы разум. — Ого… а остальное где? — вполне нормально для человека, впервые увидевшего Вещь, отреагировала молодая волчица и даже кивнула ему в ответ. Уэнсдей рассчитывала как минимум на то, что блондинка станет кричать или испугается до ужаса, но Энид лишь подошла к ведьме поближе, чтобы разглядеть ещё одного члена семьи Аддамс. — Это одна из величайших тайн семьи Аддамс, — уже не одергивая себя за то, что так охотно делится с волчицей информацией, касающейся только её и её семьи, спокойным голосом произнесла юная ведьма. — Уууууууууууууу… ууууууууу — внезапно раздался вой нескольких десятком оборотней, населявших Невермор. Услышав это, Уэнсдей даже на минуту застыла, вслушиваясь в эти леденящие своей пронзительностью звуки. Звуки настоящих чудовищных созданий ночи… Они были ужасающе прекрасны. Вспомнив, что рядом с нею находится ещё один представитель этого смертоносного вида, Уэнсдей повернула голову в сторону Энид будто в ожидании, что та тоже покажет ей свой грозный облик, но Энид лишь стыдливо отвернула голову, а руки беспокойно убрала за спину, при этом подпинывая камушки носком своих кроксов. — А ты… чего не превратилась? — Пытаясь найти хоть малейшие признаки трансформации, ведьма оглядела волчицу снизу доверху, при этом не отдавая себе отчёта останавливая взгляд чёрных, как собственное ледяное сердце, глаз на открытых длинных ногах блондинки. Эта кожа была просто предназначена для того, чтобы на ней оставляли укусы и засосы, и желательно со следами чёрной помады… да, Энид явно нуждалась в добавлении в её образ чёрного цвета, даже если таким способом. — Не могу… — Вытянув свою руку в сторону безэмоциональной ведьмы, Энид одним махом выпустила сразу все свои цветные коготки. — Это всё… Совершенно не замечая изучающего её взгляда чуть расширенных чёрных глаз, Энид понуро прошла вперёд и, облокотившись на каменные перила, уперлась в них локтями, при этом её юбка чуть приподнялась на фоне молочно-розовой кожи бёдер, и в лунном свете перед ведьмой стали видны очертания её небольших, но привлекательных ягодиц под цветастой тканью. Убрав виолончель в футляр и встав со стула, брюнетка даже инстинктивно сложила руки на груди, чтобы ещё чего несвойственного для себя не сделать. — Мама говорит, что некоторые оборотни созревают поздно… Но я была у лучшего ликанолога. Даже пришлось для этого лететь аж в Мелуоки, и, возможно, я никогда… ну, ты поняла. — Грустно произнеся эти слова, что были словно приговор для любого оборотня, Энид непривычно грустно с погасшими глазами, посмотрела через своё плечо на Аддамс, а затем опустила голову. — И что тогда? Поняв, что она очень странно реагирует на простые, казалось бы, движения блондинки, Уэнсдей, подойдя к Энид на возмутительно близкое для внутреннего «Я» ведьмы расстояние, повторила её позу и, даже несмотря на то, что любой вторгающийся в её пространство на столько, на сколько это неожиданно позволительно для Энид, человек был бы уже давно отправлен тётушке Хельге посылкой… по частям, в места лишения свободы для пожизненно заключённых каннибалов, Уэнсдей всё же пододвинулась к так приятно пахнущей в полнолуние волчице ещё на пару сантиметров ближе, хоть и была внутренне поражена таким желанием. — Стану одиноким волком… «Как может что-то отвратительно прекрасное и сияющее остаться незамеченным кем-то… кроме Уэнсдей? Но ведь это…» — Звучит прекрасно, — кивнув скорее в подтверждение и продолжение своих мыслей, нежели комментируя вероятность одиночества волчицы, задумчиво произнесла Аддамс. — Издеваешься?! Моя жизнь будет кончена… — Не имея возможности услышать фразу, порождённую слегка затуманенным разумом ведьмы, целиком, Энид расценила её слова по-своему и даже возмутилась спокойствию ведьмы, когда для самой волчицы это было настоящей трагедией. — Меня выгонят из семьи. Я не смогу… найти пару. Пытаясь разобраться в ощущениях с помощью логики, что сейчас совершенно не помогала, в так некстати нахлынувших на неё чувствах, ведьма лишь вполуха слушала всё больше и больше допускающую панику в своё откровение Энид. — Не понимаю, в чём проблема. — Я умру в одиночестве! — чуть ли не закричала, возмущаясь, Энид. — Мы все умираем в одиночестве, — процитировала Уэнсдей одного из своих любимых философов. — Знаешь, подбадривать людей — это не твоё, — грустно улыбнулась волчица, а затем вновь опустив голову, горько заплакала. Смотря на плачущую Энид, Уэнсдей была совершенно растеряна. Нет, она безумно любила людские страдания и боль… Но не слёзы. Особенно от вычурно яркой, но не такой уж и плохой волчицы. Хоть они и были знакомы пару дней, но уж пусть лучше вновь бесит Уэнсдей этой своей отвратительной улыбкой, нежели так надрывно плачет. Слова поддержки, а тем более утешения действительно были совсем не по её части. Обычно она ругала Пагсли в такие моменты, и это как-то само работало… а тут даже для Уэнсдей было понятно, что она своими словами только ухудшит ситуацию. — Ты что… вообще никогда не плачешь? — спросила Энид своим грустным, но мягким голосом. В свете луны её глаза были полны слёз, а из-за того, что волчица всё время вытирала слёзы краешком вязаного рукава, её скулы и нос покраснели. Сейчас она была весьма… милой. Даже по меркам Уэнсдей. После такого хорошо бы ведьме прополоскать язык с хлоркой, а лучше и вовсе его себе вырвать, но эти огромные глаза, полные слёз всё больше и больше притягивали её взгляд, не давая отвести его, пока волчица не стала вновь, хлюпая носом, плакать. — Это было после Хэллоуина… — Решив, что Энид заслужила откровенность за откровенность, Уэнсдей рассказала ей про своего любимца, так жестоко растерзанного жестокими сверстниками. Энид первая, кому Аддамс приоткрыла не только свои эмоции, но и чувства, что были запрятаны очень глубоко, казалось бы, в уже давно мёртвом и ничего не ощущающем сердце. Сняв ненадолго маску безразличия, ведьма показала удивлённой откровенностью Аддамс волчице своё настоящее лицо, и это действительно помогло той успокоиться и прийти в себя. По мнению Энид, за тем, что она смогла разглядеть за этой защитной ширмой напускного хладнокровия, скрывалась точно такая же девочка, как и сама юная волчица, только пережившая когда-то потерю родного существа и навсегда решившая закрыться от болезненных чувств. Ведь если оградить себя от эмоций и заставить думать, что ты ничего не испытываешь, то тебе больше никто не сможет причинить боли. — Я никому не расскажу, — искренне, чуть хриплым от слёз, но уже спокойным голосом сказала Энид. Для самой Уэнсдей было огромным внутренним усилием довериться и раскрыться перед кем-то, и этот пас на доверие Энид успешно поймала. — Но ты всё ещё капец какая жуткая и странная… — уже с привычной улыбкой сказала волчица. — Спасибо… за комплимент. — Совсем незаметно приподняв уголки губ, посмотрела ей прямо в глаза Аддамс. Такая Энид нравилась ей больше. — Уж поверь, ты не лучше… — Вернула ей похвалу ведьма, но волчица об этом вряд ли догадается. — Хочешь… снова жить одна? — немного с сожалением предложила чуть повеселевшей Энид ведьма. — Тогда научи меня пользоваться компьютером.

***