I cannot fight this feeling

Возвращение из путешествия по стране снов, иначе именуемое пробуждением, происходит по-разному. Для многих это нелегкий путь, после которого нужно долго приходить в себя. Пробуждение часто является в компании таких неприятных спутников, как хандра, головная боль, раздражение. В это утро к Джеймсу Уилсону пробуждение пришло вместе с ощущением счастья и детской радости. Приблизительно с таким же чувством он когда-то просыпался в рождественское утро, весь в предвкушении подарков, ждавших его под нарядной елкой. А сегодня его самый долгожданный «подарок» лежал совсем рядом – даже руку протягивать не надо. Уилсон попробовал повернуться и только тогда почувствовал, как одеревенели мышцы. Еще бы – провести всю ночь на узком диване… вдвоем. Да, вдвоем. И что значит боль в затекших руках и ногах в сравнении с этим счастьем? Откровенно говоря, Уилсон не имел ничего против тесноты… такой уютной, сближающей тесноты. Одна его рука лежала под головой Чейза, другая – на талии. Щекой Уилсон касался волос Роберта, таких мягких, пахнущих чем-то сладким и свежим. Молодой человек спал так крепко, что Уилсон почти не слышал его дыхания, хотя чувствовал его на своей шее. Вдох и выдох… дыхание легкое, как теплый бриз. Господи, какое это счастье – просто ощущать дыхание близкого человека… дышать вместе с ним. Уилсон чуть отстранился, чтобы увидеть лицо Чейза. Спокойное, нежное, как у ребенка. Золотящиеся по краям ресницы. Четкий рисунок губ. Губы Роберта… (мягкие, влажные… их изгибы сводят его с ума… губы что-то шепчут, не разобрать… касаются его кожи, его лица, вызывая дрожь… губы, которые хочется целовать и целовать…) Видения прошлой ночи не отпускали Уилсона, но ему это отнюдь не мешало. Чейза будить было жалко (ангел мой спящий!) и все-таки хотелось, чтобы он проснулся. Хотелось увидеть его глаза (Уилсон уже заметил их завораживающую способность менять цвет – от светло-голубого, как цветок барвинка, до тревожно-синего – почти как у Хауса). Хотелось услышать его голос… Уилсон осторожно поцеловал своего любовника в висок – туда, где просвечивала голубоватая жилка (как ручеек среди снегов). Как ни нежна была эта ласка, она тоже стала спутницей пробуждения. Чейз вздохнул, просыпаясь. Уилсон приподнялся на локте, не сводя глаз с лица Роберта. - Доброе утро, малыш, - сказал Уилсон, когда Роберт открыл глаза – прозрачные и ясные, как самая чистая озерная вода. - Доброе утро, - ответил Чейз. Его взгляд задержался на лице Уилсона (загадочный взгляд, непонятный и неуловимый), затем скользнул вниз. Щеки Чейза тут же порозовели и он поспешно натянул на себя плед – на себя, а заодно и на Уилсона, ведь они по-прежнему лежали, тесно прижавшись друг к другу. Стеснительность молодого человека смешила и трогала одновременно. Когда Уилсон поцеловал его, Чейз покраснел еще сильнее, но не отстранился. Уилсон счел это хорошим знаком. - Как спалось? – поинтересовался он, проводя пальцем по линии бровей Роберта. Тот прикрыл глаза от удовольствия и, наконец, улыбнулся. - Давно так хорошо не спал, - признался он немного виновато, как показалось Уилсону. Затем наступило молчание. Уилсон смотрел на Чейза, просто любовался им, а Роберт прятал глаза за бахромой ресниц, не решаясь прямо взглянуть на Уилсона. « Он боится. Страх и стыд, вот что он чувствует сейчас» думал Уилсон. Сам он ни стыда, ни страха не чувствовал. Было непривычно, странно, но совсем не страшно и уж точно не стыдно. А вот Чейзу он должен помочь. Если не сделать этого сейчас, Роберт опять замкнется в себе, так, как он умеет это делать (увы, слишком хорошо). Уилсон не мог этого допустить. Ни в коем случае. Поэтому он осторожно сжал в ладонях лицо молодого человека, не давая ему отвернуться. - Чейз, послушай меня, - начал он ласково, но достаточно твердо, - Мы занимались любовью, потому что оба хотели этого. Между нами что-то происходит и уже давно, ты согласен с этим? Чейз кивнул. В его глазах появился какой-то необычный блеск и у Уилсона на мгновение перехватило дыхание. - Так вот, это «что-то» мне представляется серьезным и важным. И я очень хочу это сохранить. Для тебя и меня. Для нас обоих, - сказал Уилсон, выделив голосом слово «нас». Чейз снова кивнул. Его губы дрогнули и приоткрылись, будто он тоже хотел что-то сказать, но вместо этого коротко поцеловал Уилсона в краешек рта. Торжествуя в душе, Уилсон обнял молодого человека, крепко, до боли сжал его в своих объятиях. - И знаешь, что? – прошептал он, - Секс был фантастически хорош. Говоря это, Уилсон не преувеличивал. Выражаясь молодежным сленгом, у него буквально «сносило крышу» от близости с Чейзом. Видимо, изо дня в день страсть становилась все сильнее... и вот, наконец, свершилось! Он начал поглаживать затылок Роберта, постепенно опуская руку ниже, на шею. Губами Уилсон нежно прихватил мочку уха своего любовника, заставив того поежиться от приятной щекотки. Чейз ответил на ласку пылким поцелуем. Не ожидавший от него такой прыти Уилсон откинулся назад. В результате оба скатились с дивана на пол, утянув за собой плед и пару подушек. - Я питаю известную слабость к этому дивану, но с удовольствием сменил бы его на более просторное ложе, - сказал Уилсон, отсмеявшись. - Между прочим, он раскладывается, - ответил Чейз и тут же продемонстрировал возможности своего дивана. Уилсон, честно говоря, ожидал другого ответа. Чейз не предложил ему перейти в спальню, предпочел остаться здесь, на нейтральной территории. «Не все сразу» осадил себя Уилсон, «Довольствуйся тем, что имеешь и не торопи события». Следуя собственному совету, Уилсон улегся и опять тесно прижал к себе Чейза. - А как же простор, много места и так далее? – поинтересовался Чейз. Его голос звенел от сдерживаемого смеха. Уилсон зарылся лицом в его волосы (сияние, золотистое сияние... аромат нежности... так пахнут цветы на горных лугах, цветы в капельках росы, обласканные солнцем и ветром...) - Много места для чего? – пробормотал Уилсон. Руки Чейза заскользили вверх по его спине, нежные губы коснулись ключицы... Через секунду Уилсон забыл обо всем на свете. В том числе и о спальне Чейза, где они НЕ занимались любовью. Хаус вышел из дома в семь. Рановато, конечно, но все лучше, чем сидеть в четырех стенах и думать о том, где именно провел ночь твой лучший друг. А в сравнении с муками уязвленного самолюбия боль в ноге казалась пустяком. И это при том, что Хаусу в эту ночь не раз привиделись белые продолговатые таблетки – проглоти парочку и забудь о чертовой ноге. Хоть на время. Ему не давала покоя мысль о том, что его провели. Надули. Обставили. И кто же это сделал? Уилсон, этот гад Уилсон, прикидывающийся простачком. Нет, Хаус вовсе не считал его наивным или чересчур доверчивым (была, была в Уилсоне этакая чертовинка, которая, собственно, и делала его таким «нескучным»). И все-таки в умении манипулировать ближними Хаус был несоизмеримо изощреннее Уилсона. То есть он так думал до вчерашнего вечера. И как он вообще мог купиться на эту банальщину? Хаус поймал себя на том, что уже несколько минут столбом стоит возле своего мотоцикла, вместо того чтобы ехать в госпиталь. Хотя, возможно, сегодня не самый лучший день для поездки на байке – в ногу точно вгрызались зубья ржавой пилы. Тем не менее, Хаус уселся в седло. Зря он вчера выхлебал столько вина. Викодин едва не довел его до сумасшествия, а из-за алкоголя он, наверно, перестал понимать очевидные вещи. Уилсон весь вечер сидел с постной миной, не глядя на прелестницу Кэрол, а потом вдруг поехал к ней домой? Чушь, этот хренов романтик укладывает женщину в постель только при условии, что она не оставляет его равнодушным. Вызывает в нем нежные чувства, так сказать. У Хауса открылись глаза на эту простую истину сразу после того, как Уилсон и Бригс укатили. А если Уилсон не спал у Кэрол, значит, он спал где-то еще. И, вероятнее всего, с КЕМ-ТО еще. И Хаус почти не сомневался, что этот КТО-ТО был голубоглазым блондином с жутким акцентом и разбитым сердцем... Сзади засигналил какой-то кретин и Хаус прибавил ходу. Он был зол... и сбит с толку. Гомосексуалисты, бесспорно, имели право на существование. Хауса это мало волновало. То есть до сих пор. Пока гомосексуалистом не стал его лучший друг. А вот это не могло не волновать Хауса. Критически настроенный Уилсон провел инвентаризацию на кухне Чейза, уделив особое внимание холодильнику. После чего заявил, что не позволит своему другу зачахнуть от голода и тут же набросал список продуктов, которые предстояло купить. Любовники сидели за столом и завтракали пшеничными хлопьями и гренками с апельсиновым джемом. Пришлось противостоять притягательной силе дивана, чтобы встать, одеться, привести себя в порядок. А Уилсону хотелось снова и снова дотрагиваться до Чейза, покрывать беспорядочными поцелуями его лицо и шею, точно оставляя невидимые отметины на коже. Уилсон нашел под столом колено Роберта, начал поглаживать. - Эй, не начинайте того, что не сможете закончить! – прикрикнул на него Чейз, накрывая руку Уилсона своей ладонью. - Слушай, может быть, спустишься с высот официального обращения? - Мне НРАВИТСЯ говорить вам «вы», - заявил Чейз, - Кроме того... – тут он умолк, замявшись. - Боишься, что остальные догадаются, если начнешь мне «тыкать»? – тихо спросил Уилсон и придвинулся поближе к молодому человеку. Тот задумчиво водил пальцем по ободку своей чашки. - Боюсь, - признался он. Уилсон и сам боялся. Все и всегда зависит от мнения общественности. Близких, друзей, коллег. Так уж устроен этот мир, ничего не поделаешь. Глупо и несправедливо. Уилсон подумал о Хаусе, которому это самое общественное мнение было, что называется, до лампочки. Есть чему позавидовать. - Ладно, - вздохнул Уилсон, - Подготовим их постепенно. Никакой шоковой терапии. Чейз успокоился и с удовольствием принялся за свой гренок. - Знаете, мне все это напоминает завтраки по воскресеньям, когда я был ребенком. До того, как... ну, вы понимаете... Уилсон понимал. Он знал, о чем говорит Роберт. О трагедиях семьи Чейзов он знал уже давно, но только сейчас прочувствовал всю тяжесть невзгод, пережитых молодым человеком. И вместо многих слов, что он мог бы сказать, Уилсон просто обнял Роберта. И тот обнял его в ответ. К удивлению Уилсона, Хаус не дежурил у входа в госпиталь. Значит, либо он поверил вчерашнему спектаклю, либо... Ну, раз уж речь шла о Хаусе, вариантов было великое множество. Уилсон припарковал машину и еще на несколько секунд задержал Чейза, чтобы поцеловать. Вкус отзывчивых губ живо напомнил о подробностях прошлой ночи и Уилсон сдавленно вздохнул. Господи... опять он завелся, в который раз за это утро... Одна рука легла на затылок Чейза, мягко надавила, другая потянулась к воротнику рубашки, расстегнула верхние пуговицы, слегка обнажив грудь. Уилсон начал целовать шею Роберта, вдыхая запах бархатистой кожи и теряя голову от этих потрясающих ощущений… Он закрыл глаза, балансируя на грани, готовый вот-вот сорваться, упасть в бездну (свет, золотистый свет, наполняющий все вокруг…) и лететь, лететь, замирая от сладкого ужаса... - Уилсон... самое время остановиться, я уже не могу сдерживаться, - услышал он дрожащий голос Чейза и заставил себя поднять голову. По выразительному лицу Роберта можно было прочесть то, что он чувствовал в настоящую минуту – страсть. Причем почти неконтролируемую. - Тогда лучше выходи, и побыстрее, - приказал Уилсон и зажмурился. Открылась и захлопнулась дверца, послышались удаляющиеся шаги. Когда Уилсон открыл глаза, Чейз уже исчез за дверью госпиталя. Выждав минуты три, Уилсон последовал его примеру. За дверью кабинета Уилсона ждал сюрприз. Вернее, целых два сюрприза. Сюрприз номер один стоял в вазе на столе, сюрприз номер два тоже сидел на столе, помахивая карточкой, предположительно вытянутой из букета. - «Надеюсь, вчера все было замечательно. С наилучшими пожеланиями, Кэрол» - торжественно зачитал Хаус. – Как мило. Женщины дарят цветы мужчинам, переспавшим с другими мужчинами. Уилсон отобрал у него карточку, полюбовался цветами. Хаус пристально следил за каждым его движением и у Уилсона возникло ощущение, что его сканируют. - Ладно, Хаус. Не буду врать и изворачиваться. Но и оправдываться тоже не буду. Вчера я был у Чейза. Вернее, с Чейзом... – сказал он спокойно, не отводя взгляд. - Переспал с Чейзом, - Хаус не спрашивал, а утверждал. - Занимался с ним любовью, - поправил Уилсон. - Переспать, трахнуться, перепихнуться, совершить половой акт – вот как это называется. Любовью он занимался, не угодно ли! – Хаус явно издевался. - Трахаться и перепихиваться можно с проститутками на одну ночь. А мы занимались любовью. Улавливаешь разницу? Хаус слез со стола и подошел к другу. Уилсон не мог не заметить, что Хаус хромает сильнее обычного. Сердце сжалось от тревоги. - Я думал, что из нас двоих психом являюсь я. Видимо, я заблуждался. – голос Хауса был необычайно серьезен. Он и в самом деле принял близко к сердцу всю эту историю. - Хаус, - сказал Уилсон как можно мягче, - Да, в моей жизни появился человек, которого я... люблю. – Он впервые произнес это вслух. И Хаус был первым, кто услышал это признание. Видя, что Хаус собирается что-то возразить, Уилсон поднял руку. - Нет, позволь мне договорить. Хаус, ну неужели нельзя смириться? Я понимаю, тебе все происходящее кажется дикостью, бредом, безумием. Но так случилось и никто в этом не виноват. Хаус, ты же как-то смирился с Эмбер. - Эмбер была женщиной по-крайней мере. – Хаус начал потирать правую ногу. Плохой признак. - А разве то, что Чейз – мужчина, не упрощает положение? Женщины – это существа другого порядка, мы не всегда их понимаем, и они не всегда понимают нас. Женщина может превратить жизнь в хаос – это твои слова. А мы с Чейзом не только любовники, но и друзья. Да и тебе Чейз симпатичен, я знаю. Хаус ничего не ответил, только сумрачно взглянул на друга и пошел к двери. Уилсон не стал его останавливать. В конце концов, Хаусу нужно время, чтобы освоиться. Привыкнуть. Принять новое положение вещей. А на это может уйти не один день. «Бедный Чейз. Как все это отразиться на нем? С Хаусом и без того непросто работать...» Но, несмотря на тревожные мысли, несмотря на неопределенность, Уилсон был счастлив. Кажется, впервые после смерти Эмбер он снова почувствовал себя счастливым. «Когда душа становится крылатой...» вспомнилась ему строчка из какого-то стихотворения. Его душа уже расправила крылья. - Чейз! Ты что, заснул? – голос Тауба вернул Чейза к действительности. Он поднял голову и натолкнулся на изучающий взгляд Хауса. Собственно, сегодня он постоянно чувствовал на себе этот взгляд, достаточно красноречиво говорящий: «И чем же ты его зацепил?» К счастью, Хаус ограничивался только наблюдением. Пока. Впрочем, не только Хаус с любопытством поглядывал на Чейза. Глаза сидящей напротив Тринадцать тоже не раз останавливались на нем. В конце концов, ему это надоело. - У меня что-то не так с лицом? – резковато спросил он. - Да нет, с лицом как раз все в порядке. А вот на шее я вижу кое-что интересное, - ответила Тринадцать. После ее слов взоры всех присутствующих обратились к Чейзу. Тринадцать имела в виду лиловато-розовое пятно на шее Роберта, едва прикрытое воротником. Сам Чейз видеть его не мог, но сразу понял, о чем идет речь. Уилсон немного перестарался ночью или утром, в машине. Обстоятельства, при которых была получена «отметина любви», вызывали в душе смесь самых разнообразных эмоций – от острого наслаждения до неловкости. И, к своему неудовольствию, Чейз понял, что опять краснеет. - Ого! Кажется, у Чейза завелась подружка! – выдал Форман, прямо-таки наслаждаясь смущением коллеги. Почему бы и нет? Было скучно и уныло, а теперь вот появилось развлечение. Грех не воспользоваться ситуацией и не поупражняться в остроумии. - Подружка – это нормальное и закономерное явление, - изрек Тауб с видом эксперта. Тринадцать фыркнула, а Чейз покосился на Хауса. Вот сейчас в этих всезнающих глазах вспыхнет насмешливый огонек, и личная жизнь Роберта Чейза станет достоянием общественности. Его странный роман будет препарирован, изучен во всех ракурсах и, разумеется, осмеян. В ожидании позора Чейз сжался, у него даже в глазах потемнело, как перед обмороком. Однако Хаус промолчал. Не веря своему счастью, готовый расплакаться от облегчения, Чейз снова посмотрел на своего шефа. Тот прищурился и едва заметно покачал головой. Этот молчаливый диалог прошел без вмешательства третьих лиц – те перебрасывались шутками на тему «подружка Роберта Чейза». Но теперь объект непрошеного внимания позволил себе расслабиться. Он знал, что Хаус будет молчать. Ну... хотя бы какое-то время. Ведь дело напрямую касается и Уилсона тоже. А Уилсон едва ли не самый близкий человек для Хауса. Весомый аргумент для того, чтобы проявить деликатность (в понимании Хауса, естественно). - А если бы она была блондинкой? Уилсон, только что откусивший от своего гамбургера, был застигнут врасплох этим вопросом. Он непонимающими глазами посмотрел на Хауса, который в одиночку расправлялся с огромной отбивной. - Не туда смотришь. На северо-западе от тебя сидит твоя соучастница и улыбается во все тридцать два зуба. Уилсон повернулся. Кэрол Бригс приветственно помахала ему рукой и подмигнула. - Представь, что Кэрол вдруг стала блондинкой, на манер Кэмерон... Упс, неудачный пример! – сказал Хаус с самым невинным видом. Пример и в самом деле был неудачным – Уилсон с удивлением понял, что само упоминание о Кэмерон (жене Роберта!) ему неприятно. - Так вот, - продолжал Хаус как ни в чем не бывало, - Представь, что ее каштановые волосы лишились большей части пигмента. Задействуй свое богатое воображение. - Хаус, к чему ты клонишь? - К тому, что отдельные индивиды предпочитают светленьких. И неважно, какого пола. Золотые кудри на тебя действуют, как афродизиак. Какое счастье, что я не блондин! - Твое счастье в другом, Хаус. – сказал Уилсон, мило улыбаясь. - И в чем же? - В моем неистощимом терпении. Хаус буркнул что-то неразборчивое и вновь принялся за еду. А Уилсон внимательно огляделся. - Зря высматриваешь. Его здесь нет, - тотчас отреагировал Хаус. - Заставил его вкалывать за троих? - Нет, просто заставил вкалывать. Уилсон подумал, что уже успел соскучиться. Похоже, у него развивается самая настоящая зависимость, сродни наркотической. А разве любовь – это не сильнейший наркотик? Если так, то он основательно подсел. И лечиться отнюдь не собирался. В груди, под сердцем, появился холодок, заставив Уилсона вздрогнуть. Если любовь – это наркотик, значит, нужно быть готовым к последствиям. Какими бы они не были.