I cannot fight this feeling

На своем мобильном Хаус обнаружил десять пропущенных вызовов и столько же непрочитанных сообщений. Абонента «Р. Чейза» интересовал только один вопрос – как чувствует себя Уилсон? Хаус честно ответил, что Уилсон жив, не совсем здоров и в данную минуту отсыпается. Спал ли Уилсон на самом деле, Хаус не знал – при неоднократных проверках обнаруживалось, что объект лежит неподвижно, накрывшись с головой одеялом. А Хаус доподлинно знал, что «неподвижность» далеко не всегда означает «покой». Уилсон действительно не спал. Он просто лежал на своей удобной, просторной (с недавних пор даже слишком просторной) кровати. Он даже не думал о том, что случилось – у него просто не было сил. Тоска была не в нем – это ОН был в тоске. Тоска окутывала его, как густой туман. Он дышал ею. Он жил в ней. И он уже подозревал, что туман тоски рассеется нескоро. Кэмерон не стала ни о чем расспрашивать Чейза, когда он вернулся домой под утро. Измученный взгляд покрасневших глаз, бледное лицо говорили сами за себя. Она на цыпочках проскользнула на кухню, заварила крепкий чай с кардамоном (как любил Чейз) – все равно ложиться спать не было смысла. С подносом в руках, она неслышно прошла в гостиную. Чейз сидел на диване, обхватив голову руками – за последние двадцать минут он даже не пошевелился. Кэмерон поставила чашки на столик, присела рядом с мужем. Она была растеряна, сбита с толку. Приход Уилсона, странное поведение Чейза, его теперешнее состояние – в этом запутанном узоре отношений она уже смутно видела ответ, но спросить Чейза пока не решалась. Кэмерон было жалко Чейза, она понимала, что ее приезд нарушил некое хрупкое равновесие, внес смуту в только–только наладившуюся жизнь. И даже то, что произошло вчера между ними, ровным счетом ничего не меняло. Они вроде бы были близки – но только физически. От душевной близости, которая так много значила для них обоих, ничего не осталось. Близость перестала быть близостью. Поцелуи и прикосновения больше не казались им неким таинством, волшебство любви рассеялось. Однако их все еще что-то связывало – и это «что-то» давало Кэмерон право заботиться о Роберте. Она осторожно прикоснулась к его плечу и напряжение, сковывающее Чейза, поразило ее. - Роберт, - позвала она робко, - Роберт, я принесла чай. Он, наконец, поднял голову. Кэмерон часто случалось видеть выражение боли в глазах людей – незнакомых и близких. Она не то чтобы привыкла к этому, но сумела как-то приспособиться – иначе о профессии врача пришлось бы забыть. Но взгляд Роберта Чейза заставил ее сердце мучительно сжаться. - Послушай, я не знаю, что случилось с тобой и... Уилсоном после того, как мы расстались, но... но если мой приезд каким-то образом... Чейз остановил ее. - Нет, Кэм. Это не ты... Это я виноват. Видно, мне на роду написано терять любимых людей... Слово «любимые» развеяло последние сомнения Кэмерон. Была ли она шокирована? Скорее нет, чем да. Конечно, Эллисон не могло не удивить то, что ее муж встречается с мужчиной (стремительная смена ориентации в духе времени!) однако ни отвращения, ни презрения она не почувствовала. Кэмерон живо представила себе кареглазого, спокойного Уилсона, его особенную улыбку, действующую на людей магическим образом (о да, Кэмерон испытала ее действие на себе)... Уилсон и Чейз... А они, черт возьми, отлично смотрелись бы вместе. Очень гармонично. И что значат слабенькие отголоски ревности и обиды по сравнению с этим? - Чейз...- Кэмерон обняла его, очень нежно – даже не как сестра, а, скорее, как мать. Роберт не отстранился, но и не ответил на ласку. Бедняжка Чейз... Неужели это и есть расплата за то, что он натворил? - Чейз, я ведь все понимаю. Правда. Роберт недоверчиво посмотрел на жену. - И тебе это не кажется... ну... - Роберт, я не настолько старомодна и консервативна. У вас это серьезно? Впрочем, ответ на этот вопрос она уже знала. Лицо Уилсона, увидевшего ее здесь, отчаяние Чейза – достаточно было лишь сопоставить все факты, чтобы получить верный ответ. - Он меня не простит. Я знаю. – бесцветным голосом произнес Чейз. Теперь он сидел неестественно прямо, глядя прямо перед собой, как человек, ожидающий приговора. И заведомо знающий, что приговор будет смертным. И Кэмерон стало по-настоящему страшно. Она чуть ли не силой заставила Чейза принять успокаивающее средство. Лекарство подействовало фантастически быстро, Чейз заснул на диване. Кэмерон укрыла его пледом, бережно, как ребенка. В эту минуту Чейз и в самом деле казался ей ребенком – несчастным, одиноким мальчиком, который нуждался в помощи. Но чем могла помочь ему Кэмерон? Энтони Морелли не любил больницы. Даже самые шикарные, ультрасовременные, напичканные новейшей техникой, они наводили на него тоскливый ужас. Запах лекарств, спирта и стерильной чистоты вызывал у него тошноту. Впрочем, в тошноте он всегда мог обвинить химиотерапию... Толпа эскулапов с одинаковыми улыбками и одинаковым сочувствием в глазах слаженным хором твердила, что ах, как успешно прошло лечение и как же ему, Энтони, повезло! И Тони Морелли, восемнадцатилетний студент престижного колледжа, капитан бейсбольной команды и, плюс ко всему, больной лейкемией, изо всех сил старался поверить, что ему повезло. Хотя, честно говоря, трудно считать себя везунчиком, когда от слабости ты едва можешь доползти до туалета, когда тебя рвет от одного вида еды, когда голова у тебя лысая, как колено, а внешне ты смахиваешь на ходячий хэллоуиновский костюм. Тони шесть месяцев провел в госпитальных застенках (и всерьез опасался, что никогда не распрощается с ними навеки). За это время он похудел на десять килограммов, научился терпеть боль и бодро улыбаться при этом, свыкся с мыслью о собственной смерти и возненавидел врачей и больницы. Только один человек в белом халате не вызывал у него ненависти. Этот врач, пожалуй, даже нравился Тони. Он не делал вид, что сочувствует, а ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сочувствовал. Он всегда говорил с Тони, как с равным, и избегал туманных выражений, вроде «мы сделаем все, что в наших силах», «реакция организма порой непредсказуема», «мы будем наблюдать» и все такое прочее. С этим неплохим парнем Энтони был непрочь попрощаться перед выпиской. - Доктор Уилсон! Энтони заглянул в приоткрытую дверь кабинета, широко улыбнулся. - А, Тони! Заходи. Определенно, с этим врачом приятно иметь дело. При знакомстве Тони (по документам: Джон, Энтони Морелли) сказал, что терпеть не может свое первое имя. Тогда, несколько месяцев назад, доктор Уилсон столкнулся с замкнутым, огрызающимся подростком, воспринимающим любое неосторожное слово, как личное оскорбление. Вот только под этой личиной врач ясно видел испуганного мальчика, вырванного из привычной жизни. Мальчика, которому больно. И Джеймс Уилсон смог стать первым человеком, которому Тони (всегда – Тони, и никогда – Джон) доверился. Врач, видящий в пациенте не только плацдарм для битвы с болезнью, но и наделенную душой и разумом личность, не может быть плохим человеком. Так полагал Энтони Морелли, который задержался в ненавистном госпитале еще на несколько минут, чтобы попрощаться с хорошим человеком и врачом по имени Джеймс Уилсон. Доктор Уилсон не спросил его о самочувствии и не задал ему стандартный вопрос о бейсболе – и дураку было ясно, что на поле Энтони выйдет еще нескоро. Уилсон просто сказал, что рад за него – и Энтони увидел эту радость у него в глазах. Но было в этих глазах кое-что еще – что-то такое, чему Энтони не мог найти определения. Ведь Энтони было всего восемнадцать лет и он еще не влюблялся по-настоящему – хотя уже давно держал на примете рыженькую Олив Стюарт. Тони, увы, успел узнать очень много о боли, страхе и безнадежности. Но, к счастью, о муках разбитого сердца (и разбитой жизни) он не знал ничего. Тони вышел победителем из долгой битвы, он был счастлив, однако это обстоятельство не помешало ему понять одну вещь – с хорошим доктором что-то произошло. Мальчик растерялся, не зная, уместно ли сейчас задавать какие-то вопросы. Но помочь хотелось – ну, если не помочь, так хотя бы показать, что тебе не все равно. - У вас все хорошо, доктор Уилсон? – выдал, наконец, Тони, мысленно отвешивая себе подзатыльник за избитую фразу. Доктор Уилсон удивился. Видимо, думал, что хорошо закамуфлировался. Может быть, так оно и было, но шесть месяцев болезни до предела обострили чувствительность Тони. Он теперь улавливал изменения в настроении окружающих, как сейсмограф, фиксирующий малейшие колебания. От доктора Уилсона исходили флюиды печали. - Тони... у меня сейчас некоторые трудности, но ничего страшного нет. Все преодолимо. Доктор Уилсон был хорошим врачом и симпатичным человеком. И еще он совершенно не умел врать. Говоря о «преодолимых» трудностях, он пытался обмануть не столько Тони, сколько самого себя. Энтони сделал вид, что поверил (а что еще ему оставалось делать?) Он попрощался с «лучшим врачом Принстона» и мысленно пожелал ему удачи. Только удачи и никаких трудностей. Родители остались внизу и Тони направился к лифту. Томиться в ожидании не пришлось – лифт услужливо распахнул перед ним свои полированные двери. Тони вошел в кабину, машинально поправил бейсболку (волосы под ней уже начали отрастать) и в последний момент успел задержать лифт – к нему бежал молодой человек в белом халате. Он поблагодарил Тони, переводя дыхание. Судя по халату, «попутчик» был врачом. Тони с некоторой завистью посмотрел на его густые, золотистые волосы – ему до такой шевелюры еще далеко. Врач повернул голову и случайно встретился с Тони глазами. Что-то знакомое почудилось Энтони во взгляде этого человека, которого он никогда раньше не встречал. Уже выходя из лифта, Тони вдруг понял, что именно поразило его в этом взгляде. Несколько минут назад он видел точно такое же выражение в глазах доктора Уилсона. Печаль, способная остановить сердце. Тоска, которая убивает. Тони подумал, что если долго и пристально смотреть а глаза человека, испытывающего ТАКУЮ тоску, можно заразиться ею. Можно подхватить тоску, как тяжелую болезнь. Ну нет, хватит с него болезней… Тони встряхнул головой, избавляясь от наваждения... - Мам, пап, я здесь! Он улыбнулся родителям – радостно, по-настоящему, и поспешил к ним навстречу.