I cannot fight this feeling

Уилсон был дома – возился в своей комнате. Хауса это вполне устраивало. Вскоре дневник Роберта Чейза был благополучно перенесен в личный ноутбук доктора Хауса. Планы по использованию этого дневника уже вполне созрели, можно было приступать к действиям. Однако сначала Хаус собирался подробно изучить материал. В таком деликатном деле требуется осторожность, точность и тонкость. Ювелирная работа, одним словом. «... Мне не нужно ничье сочувствие. Тауб, Тринадцать и Форман полны лучших намерений, но... Я не знаю, как это объяснить. Не выношу взглядов, полных жалости. Не хочу, чтобы меня жалели. Я понял это еще тогда, в Австралии. Заметил, что не могу ни с кем разговаривать. Плохо мое дело, этак я скоро в Хауса превращусь (хотя это не самый худший вариант). Вот только Уилсон... Странно, ведь мы с ним никогда близко не общались. А он просто подошел ко мне, поделился сэндвичем, как в школе, мы даже поговорили. Мне стало легче, правда. Теперь я понимаю, почему Хаус выбрал своим другом Уилсона. Доброжелательность этого человека в какой-то мере уравновешивает необузданность Хауса. Рядом с Уилсоном вообще чувствуешь себя спокойнее. Уютнее. Как если бы, к примеру, я, уставший, продрогший до костей, зашел в теплую комнату и уселся в удобное кресло... В общем, Уилсон предложил мне... дружбу. Странно. «Все страньше и страньше», как говорила Алиса в Стране Чудес. Но, тем не менее, его предложение мне по душе. Отказываться не собираюсь.» Хаус пропустил несколько страниц, не содержащих ничего важного. Затем шло описание самого первого свидания, с французским рестораном и ночным парком. Об этом Чейз писал уже в несколько ином тоне. Хаус улавливал эту разницу в отдельных словах, выражениях... даже в знаках препинания. Страницы теперь пестрели многоточиями и восклицательными знаками. «... Не знаю, что на меня нашло, когда я поцеловал Уилсона. Знаю, сейчас принято целоваться по любому поводу... французский стиль поведения. Мужчины, как и женщины, проделывают это ежедневно. А вот я... Самое большое, что я мог сделать – это пожать руку, в редких случаях – похлопать по плечу... Но сегодня мне захотелось поцеловать Уилсона, поцеловать моего друга. Мне захотелось... Господи, я даже не знаю, как это объяснить... Уилсон подарил мне чудесный вечер. Мне давно не было так хорошо и так легко. Как будто я стал прежним Робертом Чейзом. Как будто после долгой ночи наступил рассвет. Я поцеловал Уилсона в щеку, чтобы он почувствовал, как высоко я ценю его бережное, чуткое отношение ко мне. Чтобы он почувствовал мою... нежность. Да, нежность. Сейчас четыре утра, я еще не ложился и вряд ли теперь усну. Не понимаю, что со мной. Кажется, я плачу, все расплывается перед глазами... Как мне вести себя с ним? Сделать вид, что ничего не случилось? Так ведь и в самом деле ничего не случилось! Я совсем запутался...» За стеной что-то затрещало и Хаус поспешно закрыл страницу. Ложная тревога. Чем там Уилсон занимается, мебель двигает, что ли? Хаус прислушался. В соседней комнате наступила тишина, Хаус вернулся к своему занятию. Чертовски интересно читать чужие дневники (узнай об этом Уилсон, он бы в ужас пришел). Но Хаус рассчитывал, что Уилсон ничего не узнает. «Я тот, кто вечно хочет зла и вечно совершает благо» процитировал Хаус про себя, и улыбка приподняла уголки его губ. Мефистофель, да и только. «... Я даже предположить не мог, что такое возможно. В тот момент я просто ни о чем не думал. Забыл обо всем, забыл, кто я... Нет, этот невозможно описать... Уилсон, вы изменили меня. » Хаус снял очки, рассеянно прикусил дужку. Он, как и Чейз, не мог предположить, что будет читать о гомосексуальных отношениях своего лучшего друга, да еще с таким интересом. Черт подери, а? Видно, Чейза так разобрало, что он ночами просиживал над этим дневником, душу изливал. Уилсон ослеп, что ли? Нет, он не слепой, а обидчивый. Ранимый. Они оба ведут себя, как изнеженные барышни. Чуть что – в слезы, в обморок или в загул, вот как Уилсон тогда... Хаус снова надел очки, чтобы продолжить путешествие по страницам памяти Роберта Чейза... Уилсон достал из шкафа рубашку, снял ее с плечиков, критически оглядел. Светло-голубая, в едва заметную полоску. Ну ладно, тоже сойдет. Галстуки... много места они не занимают, так что можно взять штук пять... или шесть. Уилсон любил галстуки, в отличие от Хауса. Чейзу галстуки тоже нравились, Уилсон даже как-то подарил ему один. Выбирал в дорогом бутике, провел там часа полтора... Но время потратил не впустую – галстук он купил шикарный, темно-синий, украшенный крошечными белыми мечами, причем каждый был вышит вручную шелковыми нитками. Чейз пришел в восторг... Уилсон уронил на кровать картонную коробку, прижал руки к вискам, будто у него началась сильная головная боль. Но на самом-то деле болело сердце. Болела душа. Ну почему всё, любая мелочь, напоминает о Чейзе? «Потому что ты его любишь. Потому что тебе его не хватает» резонно заметил внутренний голос. Уилсон предпочел проигнорировать его. Он не хотел опять проходить по тому же пути, натыкаться на те же камни, падать, разбиваясь вдребезги, как стекло. Он не хотел испытывать боль. Если бы все зависело от его желания... если бы... Уилсон схватил коробку и сжал с такой силой, что картонные бока согнулись. В висках стучало, на лбу выступила испарина. «Спокойно» приказал он себе, «Так и до депрессии недалеко... или до чего-нибудь еще...» Перед глазами замаячила малоприятная картинка – серые стены Мэйфилдской лечебницы, зарешеченные окна, запертые двери... Уилсон вздохнул, сосчитал до десяти, понемногу успокаиваясь. Потом наклонился и положил в раскрытый чемодан свои любимые галстуки. Ровно шесть штук. Кусок масла зашипел на сковороде. Хаус убавил огонь, вылил на раскаленную поверхность смесь из пяти яиц, сливок и дробленого миндаля. Омлет «Особый», по рецепту Грегори Хауса (ну, если честно, приблизительно такой омлет готовила его мать... но миндаль она не добавляла). «Немного креатива не повредит и омлету» подумал Хаус. Он собирался поужинать в одиночестве, потому что Уилсон прочно засел в своей комнате. Возможно, объявил голодовку. Или решил заняться генеральной уборкой – дабы отвлечься от тяжких мыслей. Хаус поддел пышную лепешку лопаткой, перевернул на другую сторону. Возможно, некий сюрприз поднимет этому чудаку настроение... и вернет аппетит. Не век же Хаусу ужинать одному. Аппетитно подрумяненный омлет покинул сковородку, заняв место на плоской тарелке (с темно-зеленой каймой). Хаус налил себе крепкого чаю, хотел было добавить немного рома, но передумал. Ему нужна была ясная голова. Вилка с кусочком омлета застыла на полпути ко рту – в кухне появился Уилсон. Судя по выражению лица, он собирался сообщить другу о чем-то важном. Три слова прозвучали, как гром среди ясного неба: - Я уезжаю, Хаус. Ночная роса уже выпала и трава была влажной. Но Чейза такие мелочи не заботили. Он сел на землю, обхватил колени руками. Совсем рядом плескалась вода, над головой покачивались ветви. Ночной парк казался самым безлюдным местом на планете. Чейз приходил сюда почти каждый день. Надежда встретить Уилсона (случайно!) не оставляла его. Однажды такая встреча помирила их, почему бы этому не произойти еще раз? Со стороны озера подул ветер и Чейз зябко повел плечами. «Ты выдаешь желаемое за действительное. У тебя не будет шанса помириться с Уилсоном просто потому, что ты его тут не встретишь. Так что прекрати рассказывать самому себе сказки» отчеканил невидимый собеседник, обосновавшийся в голове Чейза. Увы, кажется, он был прав. Чейз закрыл глаза, глубоко вдохнул запах травы, озерной свежести и влажной земли. И в этом запахе Роберту чудился аромат парфюма Уилсона, его кожи, волос. Уилсон, Джеймс Уилсон, карие глаза, ямочки на щеках, свет и нежность улыбки... Как он мог жить без него раньше? И как он СМОЖЕТ жить без него потом? Чейз решил, что не об этом лучше не думать. По одной простой причине – чтобы не сойти с ума. - Повтори, что ты сейчас сказал, - вежливо попросил Хаус, откладывая вилку. Омлет с миндалем как-то утратил свою прелесть. Уилсон сел напротив друга с таким видом, словно просто хотел налить себе чаю. Улыбка Уилсона не предвещала ничего хорошего, Хаус знал это. В большинстве случаев Уилсон ТАК улыбался, когда собирался совершить какой-то несвойственный ему поступок. Долгие годы дружбы научили Хауса многому – может быть, ему не всегда удавалось читать мысли Уилсона, как с газетного листа, но уж в выражениях глаз и особых улыбках он разбирался. - Я сказал, что уезжаю, - повторил Уилсон и опять улыбнулся, на этот раз виновато. Или Хаусу это только показалось? - Занятно. И куда же? Подыскал себе другую квартиру? – Хаус говорил, а в груди стремительно холодело, будто туда втиснули ледяную глыбу. Он боялся услышать не о другой квартире, а о другом городе. Нью-Йорке, например. Однако худшие опасения не оправдались. Они ведь не всегда оправдываются, даже в этом свихнувшемся мире. - Я взял отпуск. Хочу попутешествовать. Ледяная глыба начала таять, сердце освободилась от груза, и возобновило привычный ритм. Хаус глотнул остывшего чаю и пожалел, что все-таки не плеснул туда рому. После таких потрясений не грех и выпить немного. - Отпуск? Кадди дала тебе отпуск? Что же ты ей сказал? Поделись секретом, мне тоже пригодится. - Я не был в отпуске уже года три. Вполне логично, что она разрешила мне отдохнуть. – сказал Уилсон. «Да, а еще логичнее было то, что она смотрела на меня с сочувствием. Бедный, бедный Уилсон, который расстался со своим бойфрендом. Тайна, известная уже всему госпиталю – от зав. отделениями до санитаров. Осталось напечатать об этом в местной газете.» Хаус кивнул. Вот оно что. Путешествие, смена обстановки. Любой психоаналитик посоветовал бы такое лечение. Нолан, например. Хаус припомнил, как недавно сам порекомендовал этого большого, черного и умного доктора своему грустному, разочарованному, уставшему другу. Вполне вероятно, что Уилсон нанес визит в Мэйфилд. Почему бы нет? - Поеду в Европу. Помотаюсь по Старому Свету, - донеслось до слуха Хауса. - Можно узнать, где именно ты собираешься мотаться? – уточнил Хаус. В Европу он намылился, видите ли. За океан. Он бы еще в Африку полетел, на сафари. Подстрелил бы там парочку львов – глядишь, и повеселел бы. Хаус мог иронизировать мысленно до бесконечности, но факт оставался фактом – Уилсон решил смыться за океан. - Италия, Франция, Бельгия, Голландия, Англия, - начал перечислять Уилсон, как школьник, выучивший урок. - Ясно. Билет уже купил? - Да, заказал по интернету, - Уилсон выглядел немного растерянным, - А ты разве... - Что? - Я думал, ты развернешь кампанию «Оставим Уилсона в Штатах» - пролепетал будущий путешественник. - Не забывай, что я гений, а поступки гениев непредсказуемы. Поезжай, проветрись в Европе. Кстати, в Голландии сможешь найти много интересного... - Нет, только не начинай! – Уилсон закрыл уши и даже глаза зажмурил – на всякий случай. – Я лучше пойду к себе. Уилсон скрылся в спальне. Судя по доносящимся оттуда звукам, продолжил паковать свои пожитки. Хаус задумчиво допил уже совершенно холодный чай, отправил нетронутый омлет на дно мусорного ведра, оставил посуду в мойке (он же не Чейз!). Уилсон уезжает. Однако планам Хауса это не повредит. Отнюдь. И тут Хаус понял, что уровень боли в ноге снизился до ничтожных пяти баллов. После десятибалльного шторма подул легкий ветерок. Спасибо, Господи, за маленькие радости. Один чемодан и одна сумка. Путешествие налегке. Багаж стоял наготове в прихожей, а Уилсон возился в спальне – искал свою запонку. Хаус довольно добродушно прокомментировал бесполезность этого занятия (как и бесполезность самого утерянного предмета), стоя в проеме двери. - Купишь себе в Париже новые запонки, от Пьера Кардена. В виде Эйфелевой башни. Уилсон не ответил. Он продолжал искать запонку с таким упорством, точно надеялся, что эта вещица вернет ему потерянное счастье. - Эй! Уилсон поднял голову и посмотрел на друга снизу вверх. - Что, Хаус? - Может, перестанешь фигней маяться? Уилсон был вынужден признать, что он действительно мается. Он поднялся с пола, сел на кровать и опустил голову на сцепленные руки. - Ты прав. Я устал, опустошен, я чувствую себя выключенным из жизни. И еще я боюсь. Хаус ненавидел подобные разговоры. Роль жилетки его совершенно не устраивала. И все же... все же... Перед ним сидел его друг, собирающийся рвануть куда-то за тридевять земель, чтобы обрести душевное равновесие. Собрать себя по кусочкам. Хаус сомневался, что удастся полностью восстановить столь сложную мозаику. Знал по собственному опыту. Но он знал и другое: перемена обстановки Уилсону не повредит. Да еще такая заманчивая перемена. Хотя сам Хаус ровным счетом ничего не выигрывал. На целый месяц лишиться единственного друга – серьезное испытание. А единственный друг Хауса сидел с опущенной головой, поникшими плечами и выглядел таким жалким, что и камень бы прослезился. В груди Хауса билось отнюдь не каменное сердце (хотя он всегда утверждал обратное). Поэтому обладатель этого сердца поддался несвойственному ему порыву и проявил сочувствие: - Ладно, Уилсон. Страх – это естественно. Ты же у нас не сверхчеловек, чтобы ничего не бояться. Черт побери, Уилсон! Тебя ждут Елисейские поля, «Шато Рено», Биг-Бен, Кармен, спагетти и еще куча всего. Да тысячи онкологов по всему миру сдохнут от зависти! Вслед за этой короткой тирадой последовал тычок в колено – слишком грубый, чтобы сойти за утешающее похлопывание, но ведь не только Хаус умел читать в сердцах. Уилсон понял и оценил этот неуклюжий, неловкий жест со стороны друга. Друга, который искренне хотел помочь ему, хотя и не знал, как. Впрочем, на этот счет Уилсон несколько заблуждался.