I cannot fight this feeling

Покатые крыши домов выступали из волн тумана, как корабли. Острый запах сырости проникал всюду, беспокоя и напоминая о близкой осени. Из-за этого ли, а может, по другой причине, но Уилсон не находил себе места. Лондон потерял свою притягательную силу, и путешественник затосковал по дому. Уилсон бродил по своему номеру, бесцельно дотрагиваясь до предметов. Уронил статуэтку, опрокинул стакан с водой и только после этого заставил себя успокоиться и сесть. «Веду себя, как неврастеник. Самообладания мне не хватает, вот что! Что я за врач, если с нервами справиться не могу.» Уилсон отчитывал себя, беспокойно ерзая на диване. В конце концов, врач снова вскочил, подошел к кровати и вытянул из-под нее чемодан – тот самый, с которым он приехал сюда два месяца назад. Приехал в поисках душевного покоя, но так и не обрел его. А теперь даже чемодан напоминал Уилсону о родном городе... и обо всем, что с ним связано. «Все, странствия подошли к концу. Убегать можно всю жизнь... и при этом оставаться на месте. Говорят, на ошибках учатся... если я совершил одну и ту ошибку ДВАЖДЫ и ничему не научился, значит, я просто безнадежен...» Уилсон откинул крышку чемодана, обнаружив под ней пустоту, обитую шелковой тканью. Хотя нет, чемодан был не совсем пуст. Во внутреннем кармане лежал какой-то плоский, прямоугольный предмет, оказавшийся записной книжкой. Он захватил ее с собой случайно и забыл о ней. С непонятным волнением Уилсон раскрыл книжку наугад. Пометки, отдельные слова, даты и... беглый набросок, сделанный карандашом. Уилсон машинально расстегнул воротничок – ему вдруг стало душно, а сердце, казалось, увеличилось в размерах и теперь занимало слишком много места в груди. К чести такого дилетанта, как Уилсон, портрет получился очень похожим. Светлые волосы волной надо лбом, четкая линия бровей, большие глаза в пушистых ресницах, улыбка... Уилсон нарочно не взял с собой ни одной фотографии Чейза, а вот рисунки не учел. Он пролистал странички, одну за другой. Портреты, портреты... похожие и не очень, но источник вдохновения всегда один – Роберт Чейз. Уилсон рисовал его постоянно, иногда почти неосознанно, ведь молодой человек всецело владел его мыслями. Царил в них. Тогда и сейчас. Всегда. Бессмысленно отрицать это. Уилсон закрыл записную книжку, но вместо того, чтобы вернуть ее на прежнее место, положил во внутренний карман пиджака. Ближе к сердцу. Сердцу, которое тосковало все сильнее и сильнее. Сердцу, которое больше не могло молчать... Уилсон поднялся, положил открытый чемодан на кровать. От недавней расслабленности не осталось и следа, лицо приняло решительное выражение, движения стали уверенными. Теперь Джеймс Уилсон знал, чего он хочет и что ему нужно делать. Итак, для начала следовало упаковать вещи... Итак, для начала следовало упаковать вещи. Чейз открыл стенной шкаф, постоял в задумчивости. Нагружать себя ненужной кладью не хотелось. Хотелось одного – лететь в Англию, прихватив с собой только паспорт, билет и кредитку. Лететь сейчас, сию же минуту. Он снова почувствовал нарастающее лихорадочное возбуждение. Пытаясь справиться с нервной дрожью, Чейз сел на кровать, закрыл глаза и так крепко стиснул руки, что кончики пальцев побелели. Роберт всей душой стремился в Лондон... и одновременно этот город казался ему эшафотом, на который ему предстояло добровольно взойти. Взойти и замереть в ожидании помилования... или казни. Господи... Как всегда, в самые трудные минуты жизни, Чейз обратился к Богу, но мысли путались и вместо молитвы с губ срывались бессвязные слова... Только один человек видел и понимал, что происходило с Робертом. Пожалуй, никто не знал Роберта Чейза лучше Элизабет Чейз. Пусть она не была ему кровной матерью, их объединяло нечто большое, чем обычные семейные узы – родство душ. Вот почему с того момента, когда в доме было произнесено слово «Лондон», Элизабет тоже не находила себе места. Два часа назад Роберт ушел в свою комнату якобы для тог, чтобы упаковать вещи, а его мачеха то и дело подходила к двери на цыпочках, прислушиваясь и не решаясь войти. В конце концов она не выдержала. - Роберт? Роберт, родной, тебе помочь? Она открыла дверь, не дожидаясь ответа. Все еще пустой чемодан сиротливо лежал на полу, а Чейз, похоже, меньше всего думал о своем багаже. Элизабет присела рядом с пасынком, нежно провела рукой по его волосам, обняла за плечи. Дрожь, сотрясавшая Роберта, испугала женщину. «Боже мой, уж не заболел ли он? Бедный мальчик!» Она еще крепче обняла своего названного сына, готовая защищать его от всего мира. От всего мира в целом и от Джеймса Уилсона в частности. В эту минуту Элизабет была отнюдь не склонна разделять почти благоговейное обожание, с каким Роберт относился к Уилсону. - Дорогой мой, может быть, тебе лучше прилечь? – тихонько спросила Элизабет, - Если хочешь, я сама займусь твоим багажом. И вообще… ты уверен, что тебе стоит ехать? Нет, Чейз ни в чем не был уверен. Но... остаться здесь, бездействовать и упустить возможность поскорее увидеть его... или хотя бы сократить расстояние между ними? Нет, немыслимо! Чейз даже вздрогнул, вообразив подобную перспективу. И тут же, безо всякого перехода, подумал: а ведь если бы не Хаус с его «конференцией», ничего бы не изменилось. Ни-че-го. - Я поеду. Я должен. – сказал он наконец. Эти слова оказались решающими. Роберту стало совершенно ясно – нужно ехать, и будь что будет. Страхи и сомнения никуда не исчезли, однако теперь это не имело никакого значения. Вполне возможно, что в игру вступили высшие силы, которым издревле присваивались разные имена. Такие, как «перст судьбы» или «веление свыше», например. Неведомая сила словно подталкивала Чейза, побуждая к действию. И он вовсе не собирался противиться. Как раз наоборот. Чемодан они упаковали вдвоем. Элизабет больше не предпринимала попыток отговорить Чейза от поездки, хотя ей самой эта идея все еще была не по душе. Она боялась. Боялась, что судьба еще не исчерпала запас потрясений, уготованных ее пасынку. Вот сейчас он, сломя голову, летит навстречу своей любви, прислушиваясь только к голосу сердца. А Элизабет знала, что сердце, пусть даже самое любящее и горячее, далеко не всегда указывает верный путь. Но разве какие-то доводы помогли бы ей переубедить тоскующего влюбленного? И, вместо того, чтобы спорить, миссис Чейз аккуратно складывала рубашки и футболки того, кого она провожала в Лондон. - Вылет завтра в шесть утра. В четыре надо быть в аэропорту, - Роберт взглянул на мачеху из-под ресниц. Ему почему-то было неловко перед ней. Стараясь скрыть это, он взял со стола фарфоровую вазочку, принялся вертеть ее в руках. Пальцы дрожали и через несколько секунд хрупкая вещица полетела на пол (а за тысячи километров отсюда, в своем гостиничном номере, Джеймс Уилсон точно так же уронил статуэтку...) Чейз наклонился, начал подбирать осколки, порезав при этом подушечку пальца. - Роберт! – Элизабет схватила его за плечи, заставила поднять голову, - Роберт, перестань, слышишь? – Тут она увидела, что глаза молодого человека полны слез и слезы эти уже готовы перелиться через край. - Роберт, мальчик мой, ну что ты... – Элизабет прижала молодого человека к себе, покачивая в своих объятиях и шепча ему все самые ласковые слова, какие только могла вспомнить, - Успокойся, милый, не надо... шшш... Она чувствовала, как слезы Чейза пропитывают ткань ее платья, как от беззвучного плача вздрагивает спина под ее ладонью. Он, так много переживший за эти безрадостные дни разлуки, дал, наконец, волю чувствам, которые словно стальными обручами сжимали сердце. Прошло несколько минут, прежде чем Роберт начал затихать в объятиях своей мачехи. Она осторожно отстранилась, чтобы взглянуть на Чейза. Его лицо было мокрым от слез, глаза покраснели, но взгляд их стал более спокойным и ясным, точно потоки рыданий омыли душу, унеся из нее накипь боли. Он улыбнулся в ответ на ласковый и тревожный взгляд Элизабет и совсем по-детски вытер глаза кулаком. - Прости за этот... этот рев, - сказал Чейз и нечаянно всхлипнул. - Не за что тебе просить прощения, - Элизабет опять притянула его к себе и поцеловала в соленую, влажную щеку. – Полегче стало? Чейз кивнул. Ему и в самом деле стало легче. Страшное нервное напряжение, которое столько времени не давало ему вздохнуть, исчезло. И благодарить за это следовало Элизабет... и Хауса. Интересно, этим «разносчикам романтики» можно доверять? Заплатить кучу денег за букетик, который через два дня превратится в общипанный веник... Надо будет Уилсону счет выставить. И пусть выкручивается, как хочет... Да он до конца дней своих не расплатится... и в мир иной отправится должником. Хаус глотнул пива из бутылки, бездумно наблюдая за ярким мельтешением на экране телевизора. Некогда аккуратная гостиная теперь напоминала основательно пропылившийся сарай, оснащенный техникой и дорогой мебелью. Остатки вчерашнего ужина на журнальном столике, пятно от кофе в центре ковра (Уилсона удар хватит!), разнообразные предметы гардероба, развешенные и разбросанные в самых неожиданных местах. Завершающим штрихом к этой картине служила одинокая кроссовка, красовавшаяся на крышке рояля. Долгое отсутствие Уилсона не могло не отразиться на состоянии квартиры. А Хаус, вместо того, чтобы ликвидировать хотя бы часть беспорядка, напротив, усугублял его. С его стороны это была своего рода месть. Ведь он тосковал по другу едва ли меньше Чейза, и эта тоска принимала порой самые неожиданные формы, оборачиваясь то злостью, то насмешкой, то мстительностью. Хаус допил остатки пива, а бутылку по своей новоприобретенной привычке забросил под диван. Судя по характерному звону, там она благополучно встретилась со своими многочисленными соплеменницами. Хаус усмехнулся не без злорадства. Ничего, Уилсон, переживешь как-нибудь. Наймешь домработницу... или Чейз тебе поможет. При условии, конечно, что затея с Лондоном не провалится. А в случае неудачи... Хаус машинально потер ноющее бедро. На любую негативную эмоцию его тело реагировало одинаково – посылало разряд боли. В случае неудачи может случится так, что Уилсон ВООБЩЕ не вернется. Останется в своем треклятом Лондоне. Уилсон вполне мог преподнести и такой сюрприз. Однако были все основания надеяться, что «афера» сойдет благополучно. Насчет Чейза Хаус почти не тревожился. У того на лице читалось крупным шрифтом: «В Лондон, к Уилсону!» Уж этот-то не отступится. Хотя... проверить лишний раз не помешает. Хаус страдальчески поморщился. Вот что значит устраивать сердечные дела других, черт бы их побрал! И Хаус наградил виновников своих мучений самыми что ни на есть отборными эпитетами. К счастью, брань эту слышали только стены, на которых, как известно, иногда появляются уши, но практически никогда – рты. Женский голос с безупречным британским выговором сообщил, что мест в экономическом и бизнес классах, увы, нет. И Уилсон без колебаний согласился на первый. Какие-то там деньги сейчас волновали его меньше всего. Он даже не подумал о том, что может преспокойно забронировать билет на следующий рейс и сэкономить таким образом несколько сотен. Нет, хватит. Он и так слишком задержался здесь. Именно так – слишком задержался. Настолько, что едва не потерял себя. Парадокс – приехал в надежде обрести покой, а на деле утратил все, и покой в том числе. В груди прочно обосновался холодок предчувствия. Какого именно – хорошего или дурного, Уилсон не мог сказать. Ему нужно было только одно – ехать, ехать и ехать. Что ж, пусть будет первый класс. Полетим с комфортом. Уилсон передвинул стрелку на своих наручных часах – они отставали на целую минуту! Время и так тянулось слишком медленно, как... как густой сироп. А он, Уилсон, этого самого приторного сиропа уже наелся досыта. Хватит. И тут в дверь постучали.