I cannot fight this feeling

Госпиталь Принстон-Плейнсборо с готовностью раскрыл объятия своему блудному сыну. Радовались коллеги, радовались пациенты... а больше всех, пожалуй, радовался доктор Грегори Хаус, хотя тщательно скрывал это, по своему обыкновению. Зато Лиза Кадди ничего скрывать не собиралась – зачем? Когда похудевший и сияющий Уилсон возник в ее кабинете, она с радостным возгласом бросилась ему на шею и расцеловала. - Ты хорошо выглядишь, просто отлично! - Спасибо... Ты уж прости за этот затянувшийся отпуск... – начал Уилсон, но Кадди тут же перебила его. - Не за что тебе извиняться... Ты здоров? – вдруг спросила она, глядя на него строгими глазами. Уилсон растерянно кивнул. - Физически и морально? Снова кивок. «Куда она клонит?» - Ты счастлив? – Кадди улыбнулась, снова кладя руки на плечи друга. Впрочем, на этот вопрос он мог и не отвечать – достаточно было одного взгляда, чтобы понять – Джеймс Уилсон счастлив, счастлив, как никогда. Причина счастья доктора Уилсона сидела на своем обычном месте, воспринимая каждую колкость со стороны Хауса, как комплимент. Ничто не могло разозлить или обидеть доктора Чейза, достигшего вершины счастья и гармонии. Он был в ладу с самим собой и со всем миром. Правда, состояние эйфории немного мешало ему работать, что, соответственно, выводило из себя доктора Хауса. - Может, мистер Вселенная соблаговолит выйти из своей нирваны? – ядовито поинтересовался Хаус, - Снова в депрессию тебя вогнать, что ли? В депрессии ты лучше соображаешь. Чейз не ответил. Похоже, он вообще пропустил хаусову тираду мимо ушей, поскольку был погружен в чудесные воспоминания о вчерашнем вечере. Уилсон тоже никак не мог сосредоточиться на работе, которой было предостаточно. Время от времени он ловил себя на том, что просто сидит за столом, глядя на монитор, а сам прислушивается к пению счастья. Это пело излеченное сердце, это пела ликующая душа. Вчера. Вчера был вечер, который он никогда не забудет. Потому что его невозможно забыть. И он запомнит каждую минуту, каждую драгоценную минуту. Да, именно драгоценную – ибо они, эти минуты, ярче бриллиантов, дороже любых сокровищ, и они навсегда останутся в памяти. ... Они приехали под вечер, когда золотые полосы расчертили дороги, а западная сторона неба уже приняла этот неповторимо-сумеречный, сиреневый оттенок. - Поедем ко мне, - сказал Чейз еще в самолете, и Уилсон согласился, не раздумывая. Конечно же, они поедут к Чейзу. Уилсон так соскучился по спокойному уюту квартиры на Маркет-стрит! К тому же, ему не терпелось познакомиться с Элизабет Чейз. И вот перед ними знакомое крыльцо, ровно семь ступеней, гладкие, полированные перила, свет за узорчатым стеклом двери... Чейз взбежал наверх первым, крепко сжимая руку Уилсона своими тонкими, сильными пальцами. - Роберт! Красивая женщина (конечно же, Элизабет) обняла Чейза, а он приподнял ее и закружил над полом. Потом строгий, внимательный взгляд миссис Чейз остановился на Уилсоне. Видимо, ей не потребовалось много времени, чтобы сделать соответствующие выводы, потому что через несколько секунд ее лицо осветилось приветливой улыбкой : - Ну вот и вы, доктор Уилсон! Рада познакомиться с вами. Они вошли в дом, сияющий чистотой, овеянный божественными ароматами, предвещающими изысканный ужин. Элизабет тщательно готовилась к их приезду, Уилсон и Чейз по достоинству оценили ее заботу. Что может быть лучше, чем возвращение домой, возвращение туда, где тебя ждут? Мягкий, рассеянный свет, белизна фарфора, блеск хрусталя с темно-алым содержимым. Опять то самое вино, изысканное и дорогое... Но голова кружится вовсе не из-за «Шато-Рено». Есть причины куда как более важные. Например, близость самого дорогого человека на свете, достаточно весомая причина, не так ли? Моя рука лежит на спинке его стула... намек на объятие, пока только намек... Мне так хорошо за этим столом, но я знаю, где мне (нам) будет еще лучше. По особенному блеску в глазах Чейза, я вижу, что он думает о том же. Но ведь предвкушение чуда – это тоже чудо. И Элизабет улыбается... Ее милое лицо в обрамлении пепельных волос кажется таким родным, точно мы знакомы уже много лет... Сказочный, неповторимый вечер, первый вечер дома. А позже они замечают, что остались одни. Элизабет, деликатная Элизабет, незаметно исчезает. Воцаряется молчание, которое иногда красноречивее и понятнее любых слов. Они молчат не потому, что им нечего сказать, а потому, что сейчас, в эту минуту, слова просто не нужны. Эти двое понимают друг друга без слов. Уилсон с особой нежностью касается губ Чейза, словно это их первый поцелуй. «... И каждое твое прикосновение – бесценный дар, ниспосланный судьбой...» Чейз не знает, откуда взялась эта строчка – то ли где-то вычитал, то ли сам сочинил. А его тем временем осыпают бесценными дарами... «Под моей кожей – полноводные реки расплавленного золота» - еще один образ родом из мира чудес. « Пойдем» говорит он Уилсону, не произнося ни слова... Он зовет меня и я иду. Иду за ним... нет, не иду – я словно плыву в потоке золотистого сияния. Мы одни, мы вместе... мы дома. В нашем зачарованном замке. Мое светловолосое чудо распахивает передо мной дверь, пропускает меня вперед. Это спальня, его спальня, то место, куда вход мне был заказан... До сегодняшнего дня. Сегодня все иначе, мы оба понимаем это. Нет больше надуманных или настоящих барьеров, последние сомнения и страхи остались за порогом этой комнаты. Мы свободны. Мы сделали выбор. Я могу говорить «мы», потому что вижу отражение этих мыслей в его глазах. В глазах Роберта, моего Роберта. И я знаю, что он сейчас мне скажет, как он назовет меня... - Джеймс. Для Чейза это имя – словно волшебное заклинание. Ключ, отворяющий дверь в сказочный мир. Апогей, которого можно достичь только в исключительные моменты. И как раз сейчас такой момент и наступил. В воздухе – аромат цветов, благоухание сада. Корзина азалий возле кровати – точная копия той, что осталась в Лондоне. Уилсон удивился бы, но в эту минуту он безоговорочно верит в чудеса. Губы, нежные, с привкусом ванильной сладости – разве это не чудо? Кольцо объятий и дыхание, горячее, обжигающее... Взаимный жар, неутолимая жажда... наслаждение, настолько острое, что сердце готово остановиться, разорваться... Это их Вселенная, это их мир, пронизанный лучами немеркнущего золотистого света. Это – достижимый и недоступный рай. Это – любовь. Три цветка азалии на столе, возле компьютера. Уилсон вытянул их из корзины, таинственным образом возникшей в спальне Чейза. Им не пришлось долго ломать голову над этой загадкой – разумеется, цветы принесла Элизабет. Но вот заказала она именно АЗАЛИИ, причем в точности такие же, что Уилсону вручили в отеле «Астор». Сама Элизабет отказывалась давать какие-либо объяснения, загадочно улыбаясь. Однако друзья подозревали что без Хауса тут не обошлось. И не ошиблись. Дело было так: накануне их возвращения, Элизабет имела удовольствие встретиться с доктором Хаусом. В результате переговоров, которым можно было присвоить степень повышенной сложности, очаровательной блондинке удалось получить некоторые ценные сведения. Для этого ей пришлось пустить в ход силу своего обаяния, в результате довольными остались обе стороны. Дальше все было просто: Элизабет позвонила в небезызвестную фирму «Цветы любви по всему миру» и жизнерадостный сотрудник доставил розовые азалии на Маркет-стрит. Вот и вся история. Однако корзина любимых цветов сделала прекрасный вечер еще более прекрасным, так что старания доброй феи-мачехи не пропали даром. Уилсон поднес к лицу нежно-розовый цветок и прикрыл глаза, вдыхая аромат... И, как и следовало ожидать, именно в эту секунду появился Хаус. - Страшные дела творятся в этом мире... Оказывается, мой друг не только голубой, но еще и фетишист. – Хаус с брезгливой миной воззрился на азалии. - Сказал человек, приславший мне полную корзину фетишей. – протянул Уилсон с улыбкой Чеширского кота. На самом деле Хаус пришел вовсе не для того, чтобы острить по поводу цветочных предпочтений друга. Саркастические замечания отнюдь не могли затмить простую истину – мистер Воплощение Сарказма жаждал общества. И не чьего-нибудь, а общества Уилсона, друга, и, пожалуй, самого близкого человека на свете. Будь Хаус... ну, не Хаусом, Уилсон просто обнял бы его. Но поскольку Хаус был именно самим собой, единственным и неповторимым, гениальным и невыносимым, его друг воздержался от проявлений нежных чувств. Вместо этого он деловито поинтересовался: - Чейз может пожить у нас? - Да ни за что на свете, - последовал ответ, но искушенный взгляд Уилсона успел заметить радость в глазах Хауса. - Хотя что я тебя спрашиваю, это ведь МОЯ квартира. Кого хочу, того и приглашаю. - Тогда пригласи заодно его знойную блондинку-мачеху. В качестве маленького бонуса. Для меня. Меня-то, в отличие от некоторых, интересуют тонкие талии и большие сиськи . - Увы, должен тебя разочаровать. Обладательница всех этих достоинств завтра улетает домой. - Черт, вот невезуха, - Хаус зевнул и с хрустом потянулся, - Ладно, приводи своего сахарного мальчика. А платой за мое долготерпение будет дежурство на кухне. Божество надо ублажать, дабы оно не обрушило свой гнев на... - Все, Хаус, я понял. Договорились. Что думаешь насчет ланча? – Уилсон посмотрел на часы. - Заказываю я, платишь ты, - среагировал Хаус. Уилсон снова улыбнулся. Вот она, милая, привычная жизнь в родном Принстоне. Аллилуйя. Уилсон лежит в постели, вглядываясь в колышущиеся тени на потолке, и вспоминает свой сон. Зыбкие (совсем как эти тени) видения ускользают от него. Он видел море, это точно. Море, неспокойное, тревожно-синего цвета. И Чейз... Чейз был рядом. И во сне, и наяву. Уилсон поворачивает голову. Вот он, крепко спит, дышит ровно и неслышно. Одна рука лежит поверх одеяла и Уилсон осторожно берет ее в свою, большим пальцем проводит вдоль ладони. Чейз улыбается, даже во сне чувствуя ласку. Так жалко его будить... и так хочется разбудить, увидеть, как дрогнут золотящиеся по краям ресницы... заглянуть в прозрачные глаза. Первому увидеть ясную глубину этих глаз – все равно, что наблюдать за свершением чуда. Уилсон наклоняется к лицу Роберта, чтобы уловить его дыхание, чтобы еще раз вглядеться в каждую милую, родную черточку. Год. Целый год прошел со дня их триумфального возвращения. Двенадцать месяцев, триста шестьдесят четыре дня... бесконечное множество вечностей. Так много и так мало. Какой мерой измеряется счастье? Сколько слов, взглядов, мыслей, улыбок, прикосновений вмещает в себя само понятие счастья? Ответить на этот вопрос невозможно, зато Уилсон твердо знает, что минувший год был самым счастливым из всех прожитых им лет. Счастливым и наполненным радостью. Точно в сердце открылся, наконец, заветный тайник и любовь щедрым потоком устремилась к тому, кого Уилсон так часто называл «мой Роберт». - Спасибо тебе. Спасибо. Уилсон говорит это почти неслышно, но Чейз все равно просыпается, со вздохом открывает глаза, во взгляде которых тотчас же вспыхивает нежность. - Привет. - Привет. – Уилсон целует его в лоб, потом в кончик носа и, наконец, в губы. Это их ежеутренний ритуал. Ни Уилсону, ни Чейзу подобные проявления нежности не кажутся слащавыми. Они бесконечно счастливы от того, что в обществе друг друга могут наслаждаться полнотой чувств и не стесняться их. Дарить и принимать нежность для них также естественно, как дышать. И щедрые дары, которыми Уилсон осыпает своего друга, возвращаются ему сторицей. - Выспался? – спрашивает Уилсон, натягивая одеяло на себя и Чейза – окно приоткрыто и в комнате довольно прохладно. - Вы неспроста спрашиваете об этом, – глаза Чейза искрятся смехом, - Видимо, возможность поспать еще часок безвозвратно упущена? Уилсон соглашается с тем, что время еще ранее – половина шестого, но... - Но тратить время на сон в такое утро просто непозволительно! - Да? И что вы предлагаете? – интересуется Чейз, хотя прекрасно знает, какое именно предложение внесет сейчас Уилсон. И, конечно же, не ошибается. Утро августа 2010 года совершенно не располагает ко сну...