I cannot fight this feeling

- Доктор Чейз, операционная готова. - Спасибо, Либби, я буду через минуту. – Чейз уже заканчивал мыть руки. Удаление желчного пузыря, тут и второкурсник справится. А вот в двенадцать по расписанию – устранение дефекта сердечного клапана, это уже посложнее. Впрочем, молодой хирурга не спасовал бы и перед операцией по пересадке всех жизненно важных органов. Небывалый подъем душевных и физических сил – вот главное объяснение такой работоспособности. Вопреки не самым оптимистическим прогнозам Хауса, предрекавшего наступление «полного экстатического отупения», Чейз блестяще справлялся с работой. Как, впрочем, и Уилсон. Чейз мельком взглянул на свое отражение в зеркальной поверхности стекла –шапочка, всенепременная маска, скрывающая нижнюю часть лица... и не узнать, кто перед тобой. Если бы не глаза. Счастливые, сияющие глаза Роберта Чейза, которые невозможно было спутать ни с чьими другими. Просторная кухня в самый разгар приготовления ужина представляла собой ... нет, не поле боя, а, скорее, стратегически подготовленный плацдарм. Доктор Джеймс Уилсон, самопровозглашенный главнокомандующий, был всецело поглощен процессом приготовления какого-то невероятно сложного соуса. Квартира полнилась соблазнительными ароматами вкупе с хитами группы « Queen » Подпевая Фредди Меркьюри по мере своих вокальных возможностей, Уилсон предвкушал роскошный ужин в компании Чейза, который должен был вернуться с минуты на минуту. Tell me why I don’t like Monday, Tell me why I don’t like Monday… Мотив хита « Boomtown Rats » привязался к Чейзу с самого утра. Вот и сейчас, доставая из шкафчика пиджак, молодой врач раз за разом повторял знаменитую, уже в зубах завязшую строчку: «Скажи мне, почему я не люблю понедельники?» Глупости, доктор Чейз обожал понедельники! Равно как и все остальные дни недели. Разве можно не любить утра, которые дарят тебе пробуждение рядом с любимым человеком? Или дни, которые ты проводишь в тех же стенах, что и любимый человек? Не говоря уже о вечерах и ночах, принадлежащих вам и только вам двоим? Вот о чем думал Роберт Чейз по дороге домой, где его ждал тот, кто превратил все утра, дни, вечера и ночи в бесконечную вереницу праздников. - Ммм, я сейчас угадаю, что за чудо кулинарного искусства ждет меня на кухне! – крикнул Чейз, едва отперев дверь. - Не на кухне, а в столовой, мой друг. Твой покорный слуга уже давно сервировал стол. Посреди комнаты и правда красовался стол, накрытый в лучших традициях французских ресторанов. Бутылка шампанского в серебряном ведерке с колотым льдом занимала на этом столе почетное место. - Вот это да! Ну и роскошь! По какому случаю такое пиршество? – спросил Чейз, чтобы подразнить друга. Уилсон взглянул на него с укоризной, но через секунду понял, что его разыгрывают, и рассмеялся. - Ладно, садитесь ужинать, доктор Чейз, не пропадать же моим изыскам. Но Чейз все же выпросил пять минут для того, чтобы умыться и переодеться. Он вернулся к столу в свежей рубашке, на ходу приглаживая чуть влажные волосы. Уилсон, доселе сосредоточенно раскладывающий салат по тарелкам, тотчас же забыл о своем занятии. - У меня просто слов нет, - выдохнул он, глядя на друга с восхищением. - Вы о чем? - Я о неком молодом человеке, который всегда выглядит так, что у другого, не совсем молодого человека, дух захватывает. - То же самое могу сказать об этом «не совсем молодом человеке» - ответил польщенный Чейз, усаживаясь за стол. Уилсон откупорил шампанское, действуя, как заправский метрдотель. Хрустально зазвенели бокалы. - За этот год. За этот год... Коротенькая фраза, вмещающая в себя целый мир. Чейзу хотелось сказать, как высоко он ценит каждую минуту, проведенную рядом с Уилсоном, как он благодарен судьбе за свое нежданное счастье. Но даже эти слова, эти драгоценные жемчужины, бережно нанизанные, потерялись бы в блеске истинного сокровища – понимания и гармонии. Поэтому в словах, произнесенных вслух, не было никакой нужды. Уилсон и Чейз уже ощущали себя одним целым. Янтарем отсвечивал напиток на донышке бокалов, шелестела музыка и свечи разгорались ярче... И руки уже встретились на белоснежном поле скатерти, и от прикосновений рождалась дрожь, и... - Это мой мобильный... – вздохнул Чейз. - Не отвечай, - Уилсон поглаживал тонкие пальцы друга, пробираясь выше, к запястью. Но звонивший был настойчив. - Придется ответить. - Если это Хаус, пошли его к черту от моего имени, - сказал Уилсон. Однако на экране высветился австралийский номер. Элизабет или Дэнни. - Алло, Дэнни? Привет, рад тебя слышать... – внезапно Чейз осекся, улыбка исчезла с его лица. – Дэнни, что случилось? Сердце Уилсона сжалось от недоброго предчувствия. Он не спускал глаз с побледневшего Чейза. Новости из Австралии были плохие, вне всяких сомнений. - Когда? Где она сейчас? – отрывистым, глухим голосом спрашивал Чейз и Уилсон видел, что он изо всех сил старается унять дрожь. – Дэнни, малыш, успокойся... Ты не один, слышишь? Да... да, конечно. Я вылечу первым рейсом. Все будет хорошо, братишка. Разговор был закончен и в комнате, где всего несколько секунд назад царили покой и уют, повисла тягостная тишина. Чейз сидел, неестественно выпрямившись, с застывшим лицом, не выпуская из рук уже ненужный телефон. - Элизабет попала в автокатастрофу. Она в госпитале. Черепная травма, травма позвоночника, множественные переломы, разрыв селезенки... – перечислял он безжизненным голосом. Одного этого хватило, чтобы Уилсону стало по-настоящему страшно. Он подошел к Чейзу, обнял, прижал к себе. Сначала Уилсону показалось, что он держит в объятиях не живого человека, а мраморную статую. Но через несколько секунд страшное напряжение отпустило Чейза, телефон выпал из ослабевших пальцев и со стуком упал на ковер. Роберт прижался к другу так крепко, точно Уилсон был его последним оплотом, единственной надеждой. Возможно, так оно и было на самом деле. Никто не произнес ни слова и тяжелые, как камни, минуты уходили в никуда под аккомпанемент разрывающей сердце тишины. Первым заговорил Чейз. Он поднялся со своего места, бледный, с сухими, покрасневшими глазами. Казалось, он из последних сил борется с невыносимой болью, сдерживая рвущийся крик в тисках воли. - Я должен лететь в Мельбурн. Уилсон кивнул. А разве был какой-то выбор? Еще одно решение? Больше всего на свете Уилсону хотелось сказать «Я еду с тобой», но... Снова уехать, бросить, пациентов, в основном тяжелых, всецело ему доверяющих? В прошлом году он уже позволил себе совершить такой ребяческий поступок. Да, именно ребяческий, теперь-то он это понимал. И хотя сейчас все было иначе, Уилсон знал, что он, врач, глава отделения, не имеет права оставить госпиталь даже на неделю. Но Господи, какой же мучительной болью расплачивался он за это решение! Эта боль рождалась в самой глубине сердца, которое не желало понимать никаких доводов рассудка, а стремилось только к одному – быть с любимым человеком. Уилсон снова привлек к себе Чейза, тесно прижал к себе, так, что золотистая голова опустилась ему на плечо. Вот так бы и остаться навсегда, вдыхать запах этих светлых волос, слушать дыхание, успокаивать дрожь и утолять боль – его и свою . Уилсон чуть повернул голову, коснулся щеки Роберта, почувствовав при этом соленую влагу на губах. Утешать его не было смысла, Уилсон понимал это, как никто другой. Безмолвные объятия, исполненные нежности, значили сейчас гораздо больше... Наконец Чейз поднял голову, и Уилсон с облегчением отметил, что выражение безысходности и давящей тоски исчезло из его глаз. - Я попробую дозвониться в госпиталь. - А я пока забронирую тебе билет. Насчет Кадди и Хауса не беспокойся. Чейз рассеянно кивнул, набирая номер Муниципального Мельбурнского госпиталя, где в эту самую минуту австралийские коллеги боролись за жизнь женщины, заменившей ему мать. Небольшой, легкий чемодан стоял наготове у порога спальни. Год назад с этим же чемоданом Чейз отправился в Лондон... А сейчас ему, увы, предстояло другое путешествие. Судя по уклончивым ответам мельбурнского хирурга, состояние Элизабет было критическим. Расплывчатые, неопределенные формулировки никак не могли ввести в заблуждение двоих врачей с немалым опытом за плечами. Операция прошла успешно, удалось остановить кровотечение, однако женщина так и не пришла в сознание. И вероятность того, что это когда-нибудь случится, таяла с каждой минутой. Вот о чем думали Джеймс Уилсон и Роберт Чейз, глядя в фиолетовую тьму принстонской ночи за окном их спальни. Самолет вылетал рано утром, у друзей было еще несколько часов для отдыха, однако о сне не могло быть и речи. Опустошенный, подавленный Чейз по большей части молчал, и Уилсон даже не пытался втянуть его в разговор. Он просто сидел рядом, обнимая друга за плечи, и время от времени касаясь губами его виска или щеки. Около часа ночи Уилсон приготовил крепкий чай с травами и чуть ли не силой заставил Роберта выпить одну чашку. - Как же я буду там без вас? – тихо произнес Чейз, нарушив долгое молчание. «А как же я буду без тебя?!» заходилась безмолвным криком душа Уилсона, но вслух он сказал другое: - Вот увидишь, все будет в порядке и ты вернешься через месяц. – Уилсон заставил себя улыбнуться и очень надеялся, что улыбка получилась достаточно искренней. Потому что внутренний голос подсказывал ему, что надежды на скорое возвращение нет. И снова аэропорт, не умолкающий ни днем, ни ночью гомон, сплетающийся из тысяч голосов, белый, режущий свет ламп, тревожное вспыхивание огромных мониторов, матовый блеск стекла... И тревожное, мучительное чувство в груди, которое ничем не утолить – даже объятиями. Чейз снова позвонил в Мельбурн, но новостей не было – состояние Элизабет оставалось прежним. - Еще слишком рано, Роберт, ты же знаешь, - шепнул Уилсон, прижимая к себе локоть друга. Ему самому отчаянно хотелось верить в сказанное им. Чейз кивнул и устало прислонился к плечу Уилсона. Взгляды любопытных обывателей сейчас волновали их меньше всего. Толпа шумела вокруг них, не затрагивая и не беспокоя, слов нельзя было различить, слова сливались в единый гул, и друзьям казалось, что они вдруг очутились на островке посреди бурной, полноводной реки. Река текла мимо них, сумбурно катя свои волны, и точно так же текло время, последние, драгоценные минуты, отделяющие настоящее от будущего. И вот... И вот, кажется, этот момент наступил... Его лицо в ореоле светлых волос, так близко, так невыносимо близко... И боль – отражение моей боли – в светлых глазах. Обнять, почти до боли стиснуть в руках, чтобы почувствовать опять, что мы – одно целое. Впитать аромат его кожи, его волос, чтобы он остался со мной надолго. Запомнить, с какой нежностью его ладони скользят по моим плечам и спине. Прошептать, почти касаясь его губ, чувствуя сладость его дыхания: - Я люблю тебя. Услышать в ответ эти же слова и отпустить, разжать объятия. Вот он подхватывает чемодан, длинные пальцы смыкаются на кожаной ручке, едва заметно напрягаются мышцы под тонкой тканью его рубашки... Взгляд ловит мельчайшие подробности, фиксирует их с точностью механизма... Он оборачивается, чтобы одарить меня взглядом, полным любви. Сама душа светится в его глазах, которые невозможно забыть. А потом он уходит. И я остаюсь один.