I cannot fight this feeling

Возвращаться домой не имело смысла (да и желания, честно говоря, тоже не было), поэтому сразу из аэропорта Уилсон поехал в Принстон-Плейнсборо. Несмотря на раннее время, в госпитале уже царила напряженная, рабочая атмосфера. «Опять в «скорой» аврал» вздохнул Уилсон, пересекая фойе. Ему навстречу везли пациента в тяжелом состоянии, и Уилсон сразу включился в работу, поскольку в отделении «скорой» явно не хватало врачей. Физической усталости он не чувствовал, несмотря на бессонную ночь. Была лишь какая-то опустошенность, странное ощущение томительного сна. Он словно подспудно ждал, что вот-вот проснется и все будет по-прежнему. Уилсон то и дело смотрел на часы, и как наяву видел белоснежный лайнер, облитый солнечными лучами в слепяще-синем небе. У Чейза впереди долгие часы полета наедине с тяжелыми мыслями. Ледяные когти тоски глубже вонзились в сердце. Бедный Чейз. Бедная Элизабет. Уилсон подумал о том, что они с Робертом собирались полететь в Мельбурн на Рождество. А теперь вот как все обернулось... - Снова острый приступ филантропии? От неожиданности Уилсон едва не выронил пачку рецептурных бланков. За его спиной стоял Хаус и, кажется, уже довольно давно наблюдал за ним. - Хаус, подкрадываться к людям со спины некорректно. - Спать со смазливыми блондинами еще менее корректно, но я же не тычу тебе этим в лицо. – И не успел Уилсон вспылить, как Хаус поспешил добавить,– Беру обратно слово «спать». Судя по твоему прекрасному личику, этим-то ты как раз и не занимался. Как ночку провел? Это достаточно корректный вопрос? Очень сдержанно, даже суховато, Уилсон рассказал о том, что произошло с Элизабет Чейз. - Таак... – неопределенно протянул Хаус, выслушав друга. Выражение его лица оставалось неизменным, только в глазах появилось нечто такое, что проницательный человек мог бы назвать жалостью. Кому больше сочувствовал Хаус? Красивой, обаятельной женщине, попавшей в беду, Чейзу, который был далеко небезразличен Хаусу... или Уилсону, единственному, по-настоящему близкому человеку? Уилсон решил, что это не столь важно. - А я-то, грешным делом, подумал, что вы, голубки, опять поцапались и птенчик в отместку улепетнул за моря. - Как жаль, что проницательность тебя подвела на этот раз. – Уилсон отвернулся, нервным движением поправляя на груди стетоскоп. Хаус открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, но передумал и непривычно тихо удалился. Кадди восприняла печальную новость с пониманием. Сказала, что Чейз, конечно же, имеет полное право оставаться в Австралии столько, сколько будет нужно. - Его место останется за ним. К тому же, я почти уверена, что все обойдется, и он вернется домой самое позднее через месяц. Уилсон вздохнул. Он был благодарен Кадди за эти слова, но сам такой уверенности не чувствовал. Стюардесса по имени Жаклин Кадэ, если верить бейджу, принесла одному из пассажиров кофе. Тот не глядя принял чашку из ее рук, думая о чем-то своем и, судя по всему, не очень веселом. Девушка обратила внимание на это обстоятельство лишь, потому что молодой человек ей приглянулся. Даже очень приглянулся. Настоящий красавчик в стиле Брэда Питта (нет, намного привлекательнее!). В другое время Жаклин непременно попыталась бы закадрить этого голубоглазого ангела. Девушка окинула пассажира оценивающим взглядом (делать это – одно удовольствие!). Красив, как бог... и чем-то опечален. Что-то случилось с ним там, на земле. Иначе откуда эта горькая складочка между бровей? И мрак, затмевающий прозрачность глаз? Господи, что за высокая поэзия в ее мыслях? Определенно, хватит заглядываться на симпатичных пассажиров. Спокойно, Жаклин, спокойно, думай о работе. А все-таки, что же его так расстроило? По мере приближения к австралийскому континенту, мучительная тревога все возрастала. Чейз безуспешно пытался заснуть, чтобы забыться хоть на короткое время. Но, несмотря на крайнюю усталость, сон бежал от него. Оставалось только ждать. Чейз взглянул на белоснежное поле сплошных облаков за стеклом иллюминатора. Маленький американский город, ставший ему родным, остался далеко позади. Чейз понял, что уже скучает по нему. Если бы, если бы Уилсон сидел сейчас на соседнем кресле, насколько легче ему было переносить эту муку! Роберт закрыл глаза… и лицо любимого человека появилось перед ним, как на экране. Уилсон улыбается... Уилсон о чем-то оживленно рассказывает ему... Уилсон устало прикрывает глаза ладонью... Уилсон, Уилсон, Уилсон... Неужели было время, когда этот человек ничего не значил для него? Невозможно в это поверить. И невозможно, просто немыслимо, быть далеко от него. Чейз поднес ладонь ко лбу, невольно повторяя жест Уилсона. Да... Они слишком тесно связаны друг с другом и разлука для них сродни лезвию, рассекающему живую плоть... Сосед Чейза, темнокожий мужчина в очках, учтиво поинтересовался, хорошо ли тот себя чувствует и не нужна ли ему помощь. Чейз, cостояние которого действительно оставляло желать лучшего, через силу улыбнулся и покачал головой. К несчастью, сейчас ничто не могло помочь Роберту Чейзу, пассажиру рейса 352, направляющегося в Мельбурн. Четыре окна. Четыре темных прямоугольника. Первое впечатление: хозяев нет, квартира заперта, в комнатах тихо и сумрачно. Но Хаус-то знал, что это впечатление обманчиво. Один из владельцев этих хором сейчас обретается в другом полушарии, второй... второй, возможно, спит, что есть не самый плохой вариант. Гораздо хуже, если он НЕ спит. То есть бодрствует в темной, пустой квартире. Паршивое занятие, надо сказать. Хаус испытал это на собственной (дубленой) шкуре. Ничего, Уилсон, твоему одиночеству совсем скоро настанет конец. Минуты через две, не позднее. Хаус не без труда взобрался по ступенькам крыльца... Уилсона он обнаружил лежащим в гостиной на диване. Свет не горел, молчал телевизор, ужином не пахло. Зато в воздухе стоял ощутимый запах табака, а под потолком еще дрожали сизые завитки дыма. Уилсон курил?! Гром и молния! Хаусу доподлинно было известно, что свою последнюю (и едва ли не единственную) сигарету его друг выкурил на втором курсе университета. Как рассказывал сам Уилсон, он тогда встречался с одной отвязной штучкой, гоняющей на байке и балующейся травкой. И, чтобы не выглядеть в ее подведенных глазках полным ботаником, Уилсон попробовал закурить. К счастью, табачный период продлился ровно столько, сколько длился и роман с байкершой. То есть очень недолго. И вот теперь Уилсон, врач, знающий о раке легких всё и даже немного больше, вдруг потянулся к сигаретам? Черт подери, как только расстояние между ним и Чейзом становится угрожающе большим, так сразу наступает конец света. Хаус смерил друга тяжелым взглядом. Тот довольно вяло отреагировал на появление Хауса в темной (и прокуренной) гостиной. - Надеюсь, ты дверь не взламывал? - Фи, Уилсон! У меня есть куда более изящные и простые способы, - Хаус извлек из кармана ключ на брелке и демонстративно помахал им перед глазами друга. Потом Хаус уселся на диван, предварительно столкнув на пол ноги Уилсона (обутые в ботинки, между прочим). С минуту оба молчали. Хаус не выдержал первым: - Опять погружаемся в пучину депрессии? Учти, я - пас. - Он позвонил. – сказал Уилсон, явно не услышав ничего из слов Хауса, - Элизабет в плохом состоянии. Все еще без сознания. Полностью парализована. Через высокое окно гостиной проникал свет фонарей, полосами ложился на пол и стены. В этом рассеянном освещении Уилсон мог видеть лицо друга. Хаус заметно помрачнел, но продолжал молчать. Потом поднял с пола пачку «Кэмел» (в ней уже десяти «канцероносок» не хватало), щелкнул зажигалкой. В окно заглянула луна, в ее холодном луче завитки дыма походили на туман. Уилсон тоже курил, неумело затягиваясь. - У тебя виски есть? – осведомился, наконец, Хаус, нарушив долгое молчание. Уилсон мотнул головой. Его уже слегка мутило от всех выкуренных сигарет и закреплять эффект алкоголем он отнюдь не собирался. Хаус придерживался другого мнения. - Пошли, - приказал он, почти грубо толкнув Уилсона. - Куда? - Туда, где есть виски. - Хаус, не хочу я торчать в баре, у меня голова раскалывается. - Кто тебе говорит про бар? В моем доме запасы спиртного неистощимы. Так что сползай с этого дивана, пока не прирос к нему. И Уилсон, которому уже опостылело одиночество в темной квартире, послушался. Пусть Хаус и не выказывал никакого явного сочувствия, пусть его помощь менее всего выражалась в дружеском участии, но Хаус все же был его другом и в данной ситуации – его единственной опорой. Хаус не оставил его одного, а это – главное. И как же Уилсон был благодарен ему за это! Через несколько минут друзья уже сидели в неприбранной гостиной квартиры, которая по-прежнему считалась их общим жилищем. Хаус потягивал свой излюбленный бурбон, Уилсон, после долгих колебаний, остановился на пиве. Время уже перевалило за полночь, а они все сидели, изредка перебрасываясь словами. И хотя мысли о Чейзе, которому сейчас приходилось туго, по-прежнему жгли сердце, душевное состояние Уилсона улучшилось настолько, что он даже проворчал насчет стремительно пустеющей бутылки виски. - Кто-то смолит «Кэмел» пачками, кто-то пьет бурбон бутылками. Каждому свое. – огрызнулся Хаус, не прерывая своего занятия. Приятно, что хоть что-то остается неизменным в этом мире. Уговорить малыша Дэнни поехать домой хоть на два часа удалось только на пятый день пребывания Элизабет в госпитале. Они с Чейзом дежурили возле нее сутками, почти не смыкая глаз. В результате, по истечении этих пяти мучительных дней, оба выглядели не лучше Элизабет. Единственной отдушиной для Чейза были разговоры по телефону с Уилсоном. К Дэнни приезжала его девушка, подолгу сидела вместе с ними. Иногда Чейз, глядя на них, чувствовал, что завидует. Эти двое были вместе, и Дэнни мог искать утешения в прикосновениях, словах и взглядах. А ему, Чейзу, оставался только голос, родной голос в телефонной трубке... На четвертый день Элизабет пришла в сознание. Говорить она пока не могла, но безусловно все слышала и понимала. Это означало, что мозг не пострадал и появилась надежда на благополучный исход. Однако со спинным мозгом дело обстояло во много раз хуже. По неутешительным прогнозам врачей, Элизабет навсегда потеряет возможность передвигаться самостоятельно и едва ли сможет действовать обеими руками. Чувствительность правой руки восстановится, но лишь частично. Пока хирург сообщал эти ужасные новости Роберту и Дэнни, те старались держаться. Но как только врач ушел, оставив молодых людей в пустом коридоре, Дэнни разрыдался. Чейз тоже был недалек от этого и только присутствие младшего брата, которого он должен был оберегать, удерживало Чейза на краю. Он обнял Дэнни так крепко, как только мог, и они разделили их общую боль, поскольку для одного человека эта ноша была слишком тяжела.