I cannot fight this feeling

Три месяца спустя... - Я дописал доклад по невропатическому болевому синдрому. Проверишь сегодня вечером? – Дэнни уселся на песок рядом с братом. Чейз рассеянно кивнул, глядя на океан. Он мог сидеть так часами, завороженный синей безбрежностью, шелестом волн и неповторимым терпким, соленым запахом. За месяцы, проведенные в Австралии, Чейз часто приходил на этот пляж. Здесь он хотя бы частично освобождал душу от постоянной мучительной тревоги. Здесь он мог побыть наедине с собой и своими мыслями. Залив Порт Филипп был его другом с самого детства. Сюда он приходил когда-то с родителями, со школьными друзьями. И сюда он мечтал придти однажды с Джеймсом Уилсоном... Дэнни смотрел сбоку на старшего брата, погруженного в свои мысли. Он был так благодарен ему за все, что он сделал для мамы и для него за эти месяцы. Роберт взял на себя все заботы, связанные с домом и клиникой, которая, после смерти отца, перешла Элизабет и ему, Дэнни. Не зная, как выразить горячую признательность, Дэнни тихонько положил руку на плечо Чейза. Тот едва заметно вздрогнул, но сразу же улыбнулся, встретившись взглядом с братом. - Что, малыш? - Ничего. Я просто... просто хотел сказать... – Дэнни запнулся и покраснел, - Спасибо, Роб. - Не за что, малыш. Не за что. – Чейз обнял брата за плечи. Так они сидели некоторое время на прохладном песке, глядя на пустынные волны залива. Ноябрь (в южном полушарии соответствующий маю месяцу) подарил австралийцам теплую, ясную погоду и жители Мельбурна пользовались этим, проводя все свободное время на пляже. Чейз, как истинный австралиец, тоже с удовольствием плавал и занимался серфингом. Несмотря на то, что времени на все это у него было совсем немного, Чейз успел покрыться ровным, золотистым загаром. Увидев фотографию Роберта в его «австралийском» облике, Уилсон просто дар речи потерял. «Ты похож на греческого бога», писал он другу. Чейз, в свою очередь, в каждом письме и при каждом разговоре спрашивал, скоро ли Уилсон сможет прилететь в Мельбурн. Это было больным вопросом для обоих. Учитывая небывалую загруженность на работе (а отдел онкологии расширился некоторое время назад), Уилсон мог рассчитывать на короткий отпуск только в марте следующего года. Значит, еще три месяца. О возвращении Чейза в Штаты никто не заговаривал. Элизабет до сих пор не могла даже сесть самостоятельно. Ей предстояло еще несколько операций, в том числе и пластических. Надежды на полное выздоровление не было никакой и с этим приходилось мириться. Чейз, как врач, понимал это, и не мог уехать. Он любил Элизабет, которая в свое время приняла его, как родного сына. Чейз все чаще и чаще вспоминал о том времени, когда он переехал к отцу и познакомился с мачехой. Она не пыталась задобрить или подкупить молчаливого, замкнутого подростка, на котором смерть матери оставила неизгладимый след (и эта трагедия будет отбрасывать тень на всю его последующую жизнь). Элизабет Чейз просто вела себя так, словно Роберт всегда жил с ними. Она не надоедала ему расспросами и разговорами. Она старалась, чтобы мальчик почувствовал себя дома. Так в их библиотеке появились книги, которые нравились Роберту, а в ежедневном меню – его любимые блюда (Бог знает, сколько усилий пришлось приложить Элизабет, чтобы узнать все эти подробности) Она не делала никаких различий между пасынком и Дэнни (со скидкой на разницу в возрасте, разумеется) И она же пыталась хоть как-то наладить отношения между отцом и сыном. И Роберт, так нуждающийся в любви, оценил доброту этой милой женщины, одно присутствие которой уже дарило покой и умиротворение. - Роберт, дорогой, я испеку оладьи с яблоками к твоему приходу. Отглаженные рубашки, точно сами по себе появляющиеся в его шкафу. Искренняя радость, с которой Элизабет встречает любой, даже самый незначительный его успех. Нежная рука, перебирающая пряди его волос, в то время как он старательно притворяется спящим... Чейз тихо открывает дверь палаты. Бледная, до неузнаваемости постаревшая женщина, лежащая на кровати, улыбается ему, и эта улыбка мгновенно превращает ее в прежнюю Элизабет Чейз. - Привет, Роберт, я так рада тебя видеть. - Привет, Элизабет. Так уж повелось, что они всегда называли друг друга полным именем. Только Роберт и Элизабет – сокращений они не признавали. Но в это полуофициальное обращение они вкладывали столько нежности, что их имена звучали музыкой. - Как ты, мой дорогой? У тебя усталый вид. Элизабет, милая Элизабет, даже в это трудное для нее время она не перестает заботиться о них с Дэнни. - Мы с Дэнни были на пляже. - На пляже... – Элизабет мечтательно улыбнулась, - Я так по океану соскучилась... Роберту хотелось сказать, что он в самое ближайшее время повезет ее к заливу... но знал, что Элизабет почувствует ложь. И он поспешно заговорил о другом. В кабинете доктора Алистера, одного из лечащих врачей Элизабет, было прохладно – работал кондиционер. Невидимые потоки холодного воздуха колыхали стебли вьющегося цветка, название которого Чейз забыл. Сам Бенджамин Алистер сидел за своим столом и смотрел на коллегу с участием. Роберт ему нравился, как нравился и его отец. А нежная забота, которой Роберт окружил свою бедную мачеху, окончательно покорила доктора Алистера. Между врачами установились дружеские отношения, и Алистер всячески старался оградить своего молодого собрата от тревог, которые, увы, были неизбежны. - Бен, я слышал об этом новом препарате для восстановления хрящевой и костной тканей. Он все еще испытывается? – спросил Чейз. Бен понял, о каком препарате идет речь, и мысленно посочувствовал Роберту. - Знаешь, «Оксонид» действительно так хорош, как его описывают. Года через два мы сможем в этом лично убедиться. – осторожно сказал Алистер. Года через два... Видя, как загрустил его молодой коллега, Бенджамин поспешил добавить: - Но мы же не только на будущее фармацевтики надеемся. Слава Богу, есть проверенные средства. Чейз кивнул, думая о чем-то своем. Потом снова взглянул на Алистера. - Помнишь, ты говорил про Нью-Йоркский Исследовательский Центр? Как ты думаешь?... – Чейз умолк на середине фразы. Ему казалось, что, говоря о Нью-Йорке, он руководствуется чисто эгоистическими соображениями, а вовсе не здоровьем Элизабет. Ведь Нью-Йорк – это совсем близко от Принстона. Алистер не заметил смущения друга. - Мы думали об этом с самого начала. Просто перевозить ее в таком состоянии было бы слишком рискованно. Это ведь не ближний свет, сам понимаешь. Чейз понимал. Ради Элизабет он был готов на любые жертвы... и он уже доказал это. Потому что жить вдали от Уилсона, вдали от американского города, ставшего ему родным, было тяжким испытанием. Чейз старался (и небезуспешно) скрывать свои переживания от близких. Увы, по этой части у него был богатый опыт. Однако Элизабет и Дэнни было нелегко провести. Младший брат, к примеру, все чаще и чаще расспрашивал Роберта о его жизни в Принстоне, касаясь и работы, и личной жизни. Чейз не возражал, говорить с Дэниэлом было легко. И, во время таких бесед, он не раз замечал сочувствие в глазах юноши. Точно такое же выражение Роберт видел и в глазах мачехи. Они знали, понимали, жалели... и ничем не могли помочь. На верхней полке холодильника в образцовом порядке выстроились баночки с соусами, упаковки сыра «пепперони» и «честер», коробки с апельсиновым и лаймовым соком, йогурты… бутылки с молоком. Можно подумать, здесь живет мамаша с целым выводком детишек, а не двое холостяков. Хаус фыркнул, демонстрируя таким образом свое отношение и к содержимому холодильника, и к тому, кто нес ответственность за это содержимое. С тех пор, как они с Уилсоном «воссоединились» под одной крышей, поводов для фырканья у Хауса появилось сколько угодно. Взять хотя бы изобилие свежих цветов в доме. Уилсон с каким-то маниакальным увлечением притаскивал домой охапки цветов, сортировал их, расставлял по вазам. Причем из всех представителей флоры Джеймс Уилсон явно отдавал предпочтение только двум видам: азалиям и розам. Несложно было догадаться, почему. От постоянного благоухания, разлитого по всей квартире, щекотало в носу. Ух, как же это раздражало Хауса! - Слушай, флорист, у нас даже в сортире пахнет, как в розарии! Каков следующий этап? Устроишь на кухне оранжерею, а в спальне – теплицу? Валяй, Уилсон, не стесняйся. Уилсон вяло отмахивался от друга, а зачастую просто отмалчивался. Со времени отъезда Чейза, Уилсон не то, чтобы очень изменился, просто стал более замкнутым. Увлечение цветами было для него своего рода трамплином для отвлечения мыслей. Ну ладно, думал Хаус, розочки – это не так уж страшно. Хорошо хоть, Уилсон не развешивает повсюду портреты своего ненаглядного. А Уилсон... Уилсон просто тосковал по Чейзу. Бесконечные разговоры по телефону и скайпу были сравнимы со скудными каплями дождя во время засухи. Уилсон хотел видеть Чейза ежедневно, ежечасно, хотел прикасаться к нему, слышать его... Он не знал, сколько времени продлится это испытание разлукой... и не знал, сможет ли выдержать его до конца. После очередного разговора с Чейзом, продлившeгося добрых два часа, Уилсон поехал в парк, в ИХ парк. Он часто туда наведывался и Хаус уже не спрашивал друга, куда он опять тащится на ночь глядя. Там, на берегу озера, Уилсону лучше всего вспоминалось и думалось. Он представлял себе Чейза, вот так же сидящего на пляже. Только перед ним, в отличие от Уилсона, не маленькое озерцо, а бесконечность океана. Но это абсолютно ничего не значит. Озерная вода в Принстонском парке или волны залива Порта Филипп в Мельбурне... какая разница. Главное – это мысли двух людей, разделенных многими и многими километрами. Разделенными бедой. Уилсон вздохнул, водя пальцем по влажному песку. Как оказалось, он, сам того не сознавая, снова и снова писал имя Чейза. «Я неотделим от него. Это уже не привязанность. Это связь, прочнее той, что существует между близкими родственниками» Так думал Джеймс Уилсон, сидя у озера в тихом парке, там, где он чувствовал себя ближе к любимому человеку... Дэнни и Роберт заказали пиццу. Обычно Чейз сам готовил ужин и делал это с чувством, с толком, с расстановкой, но в этот вечер у него просто не было сил. Они удобно устроились перед телевизором, расставив на низком столике тарелки с горячей пиццей и стаканы с соком. Дэнни уплетал пиццу с морепродуктами, Чейз предпочел классический вариант с сыром и томатами. - Говорил с Уилсоном? – вдруг спросил Дэнни, запив пиццу грейпфрутовым соком. Чейз кивнул. Он уже не испытывал неловкости перед младшим братом за свой незаурядный роман. Что же касается Дэнни, то он всегда проявлял бездну такта и деликатности. - Когда он собирается навестить нас? Дэнни не случайно задал этот вопрос. Разговоры о приезде Уилсона в Австралию велись уже несколько недель. Чейзу казалось, что сейчас все его мечты сводятся к одному: увидеть Уилсона в Мельбурне, рядом с собой. Однако Роберт хорошо помнил слова друга: «Я смогу приехать на месяц, может быть, на полтора. А что потом? Нам будет еще тяжелее после этой новой встречи. Это как дать кусок хлеба умирающему с голоду, а потом опять бросить его погибать...» Сначала Чейз вознегодовал и даже обиделся на Уилсона, но потом понял, что его доводы не лишены смысла. Месяц – это так мало, так ничтожно мало. Всего тридцать дней и тридцать ночей, и они пролетят, как одна минута. Когда Чейз поделился своими мыслями с братом, тот нахмурился: - Знаешь, все-таки месяц – это лучше, чем ничего. – Дэнни отставил в сторону тарелку и скрестил руки на груди – такой серьезный, со строго сдвинутыми бровями. Чейз едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Дэнни не так давно прошел все стадии своего непростого тинейджерства, не пропустив ни одной. А сейчас ему уже двадцать и он рассуждает, как взрослый человек. Немалую роль в его взрослении сыграло и несчастье, случившееся с Элизабет... - Нет, правда, Роб, тебе станет легче, если он приедет. И мама будет рада. - Во всяком случае, в ближайшее время он приехать не сможет. - Из-за работы? Как всегда! – с горечью сказал Дэниэл, - Ты рассуждаешь, как папа. У него тоже клиника была на первом месте. Драгоценная медицина, а уж потом все остальное. - Не надо, Дэнни. Отец очень любил тебя и Элизабет, - тихо сказал Чейз. Отец... еще одна боль, невосполнимая потеря, мучительная любовь-ненависть... только любовь в конечном итоге оказалась сильнее. - Тебя он тоже любил. И гордился тобой, - сказал Дэнни. Чейз благодарно сжал его ладонь. - Ну ладно, давай-ка уберем все это, а то муравьи опять заведутся... Не так давно им с большим трудом удалось вывести муравьев, атаковавших дом Чейзов. Роберт в шутку окрестил это событие «нашествием туземцев». Вездесущие «туземцы», к слову, оказались не только очень прожорливыми, но вдобавок и пребольно кусались, отстаивая свои права. Поздно ночью Чейза разбудил шум, доносящийся снизу. Встревоженный, он спустился на первый этаж. В кухне горел свет, на плиточном полу блестели осколки стекла, а Дэнни сидел, скорчившись, на краешке стула. Едва взглянув на брата, Чейз понял, что произошло. У Дэниэла опять начался приступ мигрени, мучающей его с детства. Сильнейшие головные боли обычно длились по нескольку дней, и единственным более или менее действенным средством были уколы анестетика. Чейз бросился к юноше, осторожно приподнял его, избегая резких движений. - Сейчас, малыш... Давай я отведу тебя в комнату, - совсем тихо сказал Чейз – он знал, что громкие звуки невыносимы для истерзанного болью мальчика. Дэнни глухо застонал, прижимая ладони к вискам, потом с трудом поднялся, поддерживаемый Чейзом. Роберт уложил брата в библиотеке на первом этаже – подняться по лестнице в его состоянии было невозможно. От боли Дэнни даже не мог говорить, он только стонал сквозь стиснутые зубы. Чейз опустил шторы, включил кондиционер – темнота и прохлада могли хоть немного облегчить страдания больного. Убедившись, что Дэнни удобно на просторном диване, Чейз пошел в кухню за шприцем и лекарствами. Найти аптечку, набрать в шприц «скополамин» - все это заняло считанные минуты. Сущий пустяк для опытного врача... если бы речь не шла о близком человеке. Когда Чейз вернулся в комнату, Дэнни, ужасно бледный, лежал с закрытыми глазами и можно было подумать, что бедный мальчик потерял сознание. - Дэнни, - шепнул Чейз, коснувшись щеки юноши, - Дэнни, малыш, я сейчас сделаю тебе укол и боль пройдет. Дэнни ничего не ответил – от боли он не мог говорить. Только опущенные веки дрогнули. Опустившись на колени возле дивана, Чейз с удвоенной осторожностью впрыснул лекарство в руку Дэниэла. Потом сел рядом и стал ждать. Лекарство должно было подействовать минут через десять, не больше. И в самом деле, скоро Чейз услышал слабый голос брата: - Роб, сколько времени? - Половина четвертого утра. Тебе лучше? Дэнни ответил, что да, лучше. - Опять я тебе устроил веселую ночку... - Ерунда. Вот в госпитале... да ты и сам знаешь. Дэнни знал, он уже проходил практику в отделении «скорой». - Роб, ложись спать, не сиди со мной. Мне правда лучше, голова почти не болит. - Ладно-ладно, я только дождусь, когда ты уснешь. Ждать пришлось недолго – не прошло и пятнадцати минут, как измученный болью мальчик заснул. Чейз, однако, никуда не собирался уходить. Он принес себе подушку и растянулся прямо на ковре возле дивана. Чейз проснулся в девять. Дэнни все еще спал и старший брат порадовался этому – юноше нужен был отдых. Разумеется, в госпиталь Роберт не поехал, потому что не мог оставить Дэнни одного. Он сделал несколько срочных звонков - Бену Алистеру, потом в клинику отца и, наконец, в Медицинскую Академию, где учился Дэнни. Разговаривая по телефону, Чейз одновременно управлялся с приготовлением завтрака – кофе и тосты для себя, овсяная каша для Дэнни. Но завтракать ему пришлось в одиночестве. Чейз пил кофе и вспоминал свой сон. Этой ночью он спал совсем немного, но под утро увидел удивительно яркий сон, который помнил до мельчайших подробностей. Аэропорт... серенькое, пасмурное утро... и вроде бы даже снег. Снег в Мельбурне?! Но это же только сон... Что он делает в аэропорту? Встречает или провожает кого-то? Он видит Уилсона, но, как это обычно бывает во сне, не может ни позвать его, ни подойти к нему. Рядом появляется Элизабет, такая, какой она была до аварии... Она удерживает его за руку и Чейз вынужден стоять и смотреть, как Уилсон поднимается в самолет... и самолет взлетает. «Опять ты прозевал, австралиец!» Это Хаус, только без своей непременной трости. Он насмешливо улыбается, скрестив на груди руки. А потом Чейз поднимает глаза и в сером, затянутом небе видит вспышку, сполох ядовито-желтого пламени. Самолет Уилсона... Чейз нервным движением потер лоб и виски. И приснится же... Хотя что еще ему могло приснится в такую ночь? Ясное дело, он же был весь на нервах... и, откровенно говоря, не только сегодняшней ночью. Вот уже несколько месяцев он живет в постоянном напряжении, ничего удивительного, что ему снятся кошмары... Чейз поднял голову – рядом стоял Дэнни, бледный, осунувшийся, но все же выглядевший немного лучше. - Как ты, малыш? – Чейз вскочил, осторожно положил руки на плечи брата, вглядываясь в его лицо. - Нормально, голова не болит. Да ты ешь спокойно. Но Чейз заявил, что уже позавтракал и усадил Дэнни за стол. При виде овсяной каши Дэнни скривился – совсем как ребенок. - Роб, опять эта размазня... А когда Чейз водрузил на стол еще и чашку горячего молока, Дэнни окончательно пал духом. - Фу, Роб, какая гадость! - Так, мой дорогой братец, придется тебе напомнить, кто тут старший, - строго сказал Чейз, - Ты болен, у тебя был приступ мигрени и я, как врач, предписываю тебе диету, ясно? Дэнни вздохнул с унылым видом и принялся за свою овсянку. Довольный Чейз устроился рядом, наблюдая за своим «пациентом». Когда Дэнни успешно одолел ложек десять и, морщась, отпил молока, Чейз с тревогой сказал: - Дэнни, послушай, если тебя тошнит или аппетита совсем нет, больше не ешь. Дэниэла так и подмывало сказать брату, что да, его мутит, но тут он вспомнил, как Чейз возился с ним этой ночью, и ему стало стыдно. Поэтому он безропотно доел кашу. - Умница. А теперь иди приляг. - Что? Но ведь мигрень прошла! – запротестовал Дэнни. - Дэн, ты будущий врач. И ты знаешь, что эти приступы длятся как минимум три дня. Иди в свою комнату. Дэнни нехотя подчинился. Чейз проследил за удаляющимся братом, потом вдруг поднялся и пошел следом за ним. - Я тебя провожу. - Это еще зачем? Роб, мне же не пять лет! - Да, но по лестнице один ты подниматься не будешь. Чейз довел брата до его спальни, потом спустился вниз за шприцем. После укола Дэнни снова заснул, а Чейз позвонил Уилсону.